Спустился по лестнице, вышел на стену. По правую руку полусонно шевелился Треверргар. Скоро все, кто сидит сейчас за столом в зале, разойдутся по своим комнатам. Между прочим, не вернулась ли уже к себе Маленькая Марантина? Если вернулась, то заперла дверь. Она запирается на ночь, Маленькая Марантина. Конечно, дверь мне вовсе не так уж необходима. Можно пройти и снаружи…
Никого. Тихо, спокойно, любой, кто пойдет сюда, будет со светильником или с факелом…
Ты что, действительно хочешь ее дождаться? Побежали.
Дверь заперта не была. Я проскочил по коридорчику, мимо двери 'госпожи', свернул на лестницу.
Так. Теперь мне нужно на нижний подвальный этаж. А там… погоди… Кажется, три двери по левую руку, а потом… Для верности зажжем-ка потайной фонарик…
Идгарв, сын Ордара, мой стременной, как-то привел меня сюда, в Ладараву. Он сказал:
'— Пошли, только тихо. Чего покажу!..
Ступеньки, ступеньки… Мы шли с масляным светильником, и все равно ухитрились по нескольку раз споткнуться. Помнится, Идгарв разбил локоть, а я — коленку…
— Во, а сейчас — направо. Тут бревно где-то… ай! Тьфу ты. Осторожно, Релован. А теперь — смотри.'
Он дважды ткнул палкой в камень, чуть выступавший из кладки, потом сильно топнул у самой стены, потом ткнул еще раз — в небольшую выемку почти у пола, объясняя, что сейчас приводит в действие такой-то механизм, а сейчас — такой-то, и все вместе это откроет дверь. И кусок стены подался назад и отъехал влево, и я восхищенно таращился в черный провал хода, словно ждал, что навстречу выйдет сам Эдавар или, на худой конец, кто-то из его людей. Ладарава ведь — сторожевая башня…
Но, конечно, никто нам навстречу не вышел. И тогда мы прошли по ходу, по всей его длине, и вылезли на поверхность в лесу довольно далеко от Когтя. И больше не шлялись попусту тревожить Время.
Идгарв Эвангон, принятый за меня, смертью своей спасший мою жизнь, помоги получше вспомнить…
Здесь? Выступ, а вот — выемка… Ну-ка — раз, два, теперь — топнуть, а теперь — …
Нет. Не здесь. Между прочим, в двенадцать лет ты был малость пониже чем сейчас, оглобля рыжая. Так что тот выступ должен оказаться где-то на уровне твоего плеча.
Может — здесь?..
Раз, и — два, и — три, и — четыре…
Спасибо, Идгарв. Спасибо, мертвый мой побратим.
Спасибо.
Я шел, касаясь правой рукой стены хода, в левой держа фонарь. Добротно строили предки. Озеро близко, а камни сухие… Впрочем, 'что ты понимаешь в архитектуре, наследник'…
Он подогнал мою маску так, что ее не видно. Он посоветовал насчет архитектуры. Он знал, кто я, куда иду и что хочу сделать. Он знал обо мне больше всех, даже больше Лассари, последний мой учитель. Лассари не спрашивала о прежней моей жизни. Хотя он тоже — не спрашивал…
…Невысокий, щуплый, раскосые светлые глаза. Кожа — как корица, под цвет волосам, если бы не легкая изморозь от висков.
'— Я беру в ученики с одним условием, — голос равнодушный, тонкие нервные пальцы быстро перебирают, сортируя, какие-то бумаги, — Мне нужно знать, что именно привело ко мне человека и что он рассчитывает делать с тем, чему научится у меня.
И я прекрасно понимаю, что врать этому маленькому человечку бесполезно, что, если я совру, он просто выгонит меня.
А мне нужен именно он. Мастер Эдаро. Потому что он — лучший. Он достоин быть моим учителем. А вот достоин ли я стать его учеником?
Смотрит на меня, слабо усмехается.
— Что, попробовать угадать?
— Попробуй.
— Ладно, — снова усмешка трогает губы — только губы; глаза — серые льдинки, словно наизнанку выворачивают.
— Маска, — говорит он, — Будь добр, юноша, сними. Маска хорошая, но она мне мешает.
Хорошо. Сниму. Посмотри на Того, Кто Вернется. Что ты теперь скажешь, маленький человечек, Великий Игрок?
— Кровь, — говорит он по-гиротски, — Кровь зовет. Я правильно выразился?
О Сущие, это что же, если он возьмет меня в ученики — я буду для него прозрачен, как тонкостенный лираэнский бокал? И — неизвестно сколько времени — знать, что все твое, все, что запрятано, скрыто — все — как на ладони у него?!.
— Не бойся, это не так страшно, — лицо его изменяется неуловимо…
Улыбка. Теплые искорки в серых глазах.
— Не бойся, — повторяет он. — Я умею помнить. Но умею и забывать. Впрочем, отказаться еще не поздно.
Встряхиваюсь. Делаю шаг. Другой. Опускаюсь на одно колено. Дернув из ножен стилет, провожу лезвием по ладони. Протягиваю ему.
Он поднимается из-за стола.
— Хорошо, наследник. Я принимаю, — берет мою руку.
Ему почти не надо нагибаться. Легонько касается крови языком. Щурится, как кошка.
Как рысь. Маленькая. Опасная.
— Вставай.
Щелкает пальцами — звук сухой, звонкий.
Пес. Здоровущий, брылястый. Пес, не оборотень. Могучая зверюга.
— Проводи новенького, Арру.
— Уф.
— Я не один…
— Знаю. Твоему спутнику тоже найдется работа. Тренировать моих раздолбаев-Сетевиков.
— Спутнице.
— Спутнице, — кивает и вдруг фыркает, — Думаю, им понравится. Иди, ученик.'
Ун
Козява Стуро пришел немного грустный. Редда обеспокоена. Она всегда обеспокоена, Редда. С тех пор, как…
Мы не хотим больше терять опекаемых. Это очень больно. Знать, что ты не смог, что — Пой, не Пой — ничего не изменить…
Сейчас они уже спят, Козява Стуро и Золотко Альса. А мы с Реддой лежим на подстилках и смотрим на огонь в печке. Когда деревяшки в печку кладет Та, Что Машет Тряпкой, сильно воняет. Золотко Альса делает это лучше. Огонь начинает что-то тихонько напевать…
Очень хочется Петь. В горле клокочет. Не могу. Сейчас…
— Щенок, — фыркает Редда.
Она не понимает. А мне почему-то странно сегодня.
Не знаю, почему.
Запах. Странный, чужой. Совсем чужой Запах. Он пока только пришел. Но он — не уйдет, я чую. И Песня клокочет в горле.
Тот, Кто Вернется
