***
Разум в старости начинает внушать, что писать уже не имеет смысла, но в то же время он размышляет о том, как бы получше написать о том, что писать уже не имеет смысла.
***
Согласно Паскалю всё, кроме отношений с Богом, — любовь, работа, творчество, — есть лишь временное отвлечение от мыслей о смерти, о бессмысленности нашего появления на этот свет.
***
Мандельштам, несомненно, трагический поэт. Но, если друзья приносили немного вина и еды, он тут же забывал об этом.
***
Когда писатель умеет писать, он должен найти, о чём писать. Не каждый находит.
***
Русская интеллигенция не могла бы делать своё дело без созидающего ума и исторической глупости.
***
'Когда ты заметишь, — говорил Гумилёв Анне Андреевне, — что я начинаю учить людей, отрави меня, пожалуйста'.
А я занимался этим полжизни. Стыдно.
***
Увечённые люди нередко наглухо отделены от окружающих. Собеседника они не слушают, говорят себе и слышат только себя.
***
Литераторы тоже бывают бесстыдными людьми. Один профессор Института Истории Искусств сравнил на собрании прозу Брежнева с пушкинской.
***
Я часто думал о том, как трудно жить евреям в нашем, полном антисемитов, русском мире. Евреи обычно избегают об этом говорить.
Однако у Пастернака был еврейский комплекс, и он писал в 1928 году об этом Горькому. И Мандельштам от этого страдал, и Бабель.
А Лидия Гинзбург с болью пишет о том, что нельзя находиться в положении человека, который говорит 'я русский' (и это действительно так по культуре, воспитанию и мироощущению), а завтра стать объектом еврейского погрома, который упорно обещают евреям.
***
Писание — странный, фантастический процесс. Автор уходит, а эти строчки остаются.
Чудо. Стрела времени. Я не Амур, но моя стрела несёт к тебе, мой далёкий будущий читатель, любовь.
Читая 'Уединённое' В.В. Розанова
Мою мысль в жизни подстегивали лишь два человека — чудаковатый мыслитель шофёр Степан Караульнов и мудрая жена. А в литературе?
Пушкин и Толстой восхищали, Гоголь раздражал, Достоевский пугал, Платонов удивлял, Бабель ошарашивал. А Розанов раскручивает отяжелевшие жернова моего мозга. Он заставлял спорить, с чем-то соглашаться, возмущаться, примерять его мысли на себя.
Розанов не кокетничал с читателем, даже напротив — не щадил его. Он не пёкся о 'нравственности', не избегал стыдных тем. Он писал, как дышл.
Розанов близок мне своей необузданной искренностью. С людьми так говорить не будешь — сочтут сумасшедшим, с чистым листом бумаги — необходимо.
***
'Ах, добрый читатель, — говорит Василий Васильевич, — я уже давно пишу 'без читателя', — просто потому, что нравится'.
Я тоже стараюсь писать не для читателя. Иначе ведь и не напишешь ничего путного.
***
Розанов рассказывает: 'Из Истории одного города' Салтыкова-Щедрина прочел первые три страницы и бросил с отвращением'.
Правильно. Так и надо читать, если доверяешь своему вкусу. А мы, дураки, часто вымучиваем себя ненужной книгой, если она 'в моде'. Как же, 'неприлично' не знать!
***
'Секрет писательства заключается в вечной и невольной музыке в душе. Если ее нет, человек может только 'сделать из себя писателя'. Но он не писатель…
Что-то течет в душе. Вечно. Постоянно. Что? Почему? Кто знает? — Меньше всего автор'.
