Великая тайна Великой Отечественной. Ключи к разгадке

Однако Осип Яковлевич, доказывая свою правоту,[114] сообщил, что когда вышла книга маршала Еременко, в которой датой сдачи Смоленска называлось 16 июля,[115] он написал маршалу письмо и указал на эту неточность. Сам же Хотинский всегда абсолютно точен и достоверен (как он говорит, «военпредская закваска» – много лет работал в Подлипках военпредом на королёвской фирме и ушел в запас полковником). Так что, скорее всего, он действительно в период с 15 по 20 июля видел немецкую листовку с информацией о пленении Якова. Его слова сильно расходятся с данными многочисленных публикаций, в которых говорится, что первые такие листовки были сброшены с самолетов над расположением советских войск лишь 7 августа 1941 г. возле Никополя.

Если Хотинский прав, то получается, что Яков оказался в немецком плену раньше, чем указывается в протоколах его первых допросов. Почему же немцы придержали такой крупный козырь в идеологической игре, ведь в разгар «блицкрига» им было выгодно использовать его как можно раньше? Наиболее вероятное объяснение: потому что они не могли назвать истинную дату и обстоятельства пленения Якова Джугашвили, ибо это могло раскрыть существование предвоенной договоренности Гитлера и Сталина о Великой транспортной операции, а потому и дожидались события, которое позволило бы им это сделать.

Таким событием стала сдача Красной Армией Смоленска, после чего в окружении оказались три советских армии – 20-я, 16-я и 13-я, в результате чего более 180 тысяч бойцов и командиров попали в плен.

Другой причиной опубликования сообщения о пленении Я. Джугашвили лишь 20 июля могла стать гибель под Смоленском воинской части, в которой он, возможно, никогда не служил, но какое-то время находился во время лагерных сборов в период учебы в МИИТе или в Артакадемии. В результате появилась возможность объявить его профессиональным военным и утверждать, что Яков попал в плен в результате проигранного боя, а не предательского захвата на территории государства-союзника в поезде, в котором он ехал как гражданский специалист и, возможно, под чужой фамилией.

Надо признать, что опубликованные в последние годы протоколы допросов Якова Джугашвили во вражеском плену производят, несмотря на его отказ сотрудничать с немцами и мученическую гибель, все- таки тяжелое впечатление, ибо он разговаривает с допрашивающими его немецкими офицерами вполне корректно и отвечает на многие их вопросы. Особенно это неприятно людям старшего поколения, которые считают, что подобные допросы должны были проходить так, как в известном стихотворении Сергея Михалкова:

Жили три друга-товарища
В маленьком городе Эн.
Были три друга- товарища
Взяты фашистами в плен.

Стали допрашивать первого,
Долго пытали его.
Умер товарищ замученный,
Но не сказал ничего.

Стали второго допрашивать.
Пыток не вынес второй —
Умер и слова не вымолвил
Как настоящий герой.

Третий товарищ не вытерпел,
Третий – язык развязал.
– Не о чем нам разговаривать! —
Он перед смертью сказал.

Их закопали за городом,
Возле разрушенных стен.
Вот как погибли товарищи
В маленьком городе Эн.

На мой взгляд, причиной тягостного впечатления от чтения протоколов допросов Якова Джугашвили в большей степени является не то, что он говорит, а то, как он говорит. Он разговаривает с немцами не как с «двуногими зверями – фашистами» (какими они и были для нашего народа в то время), а как с нормальными людьми. Может быть, даже как со вчерашними союзниками: ведь если Яков находился плену с 22 июня 1941 г., то он не имел понятия ни о масштабах бедствия, переживаемого нашей страной, ни о зверствах фашистов на оккупированных территориях. Тем более что в тот момент немецкая пропаганда твердила о вынужденном, превентивном ударе по Советскому Союзу, поскольку советское руководство готовилось напасть на Германию.

Ведь если даже его отец, лучше всех в стране знавший истинное положение дел, в первые дни войны (до 3 июля) все еще надеялся свести происшедшее к локальному конфликту и, как считают некоторые историки, писатели и публицисты, именно поэтому не выступал в течение десяти дней по радио, то что можно требовать от «старшего лейтенанта артиллерии»? Однако очень скоро придет к Якову понимание происшедшего и происходящего, и в апреле 1943 г. он покончит жизнь самоубийством.

Воронежский вариант темы «Пленение Якова Джугашвили»

Еще одна версия пленения Якова Джугашвили неожиданно возникла в самые последние годы, и связана она с «воронежской» темой в его жизни. Эту тему развивает воронежец Павел Лебедев, утверждая, что Яков проходил летние сборы 1940 г. в райцентре Воронежской области Борисоглебске в 584-м запасном полку [73]. Главный упор Лебедев делает на личную жизнь Якова. О начале этой истории он пишет так: «В 1935 г., опять без ведома отца, Яша сошелся с Ольгой Голышевой, приехавшей из Урюпинска поступать в столичный авиатехникум. От этого не оформленного официально брака родился 10 января 1936 г. в Урюпинске сын Евгений».[116] Если отнять от этой даты девять месяцев, то получится, что ребенок был зачат в апреле 1935 г. Но ведь вступительные экзамены в техникумы и вузы идут летом, значит, обстоятельства знакомства и романа Якова и Ольги какие-то другие, и почему-то они не выяснены до сих пор.

Есть сведения, что Яков и Ольга познакомились не в Москве, а в Воронежской области в Урюпинске, в квартире родственников Н. C. Аллилуевой, по другим данным – в Борисоглебске, куда летом 1934 г. Ольга могла приехать поступать в техникум из соседнего городка Урюпинска[117] [62, c. 153]. Яков же по окончании 4-го курса института мог находиться там на летних лагерных сборах вместе с ребятами из своей институтской группы. Возможен и другой вариант их знакомства – в Урюпинске, если летний лагерь 584-го запасного полка находился рядом с ним. Есть также версия их знакомства во время отдыха в Сочи в 1935 г. Проанализировав разнообразные сведения об этом, я считаю, что они могли познакомиться годом раньше, когда Яков проходил летние лагерные сборы от военной кафедры МИИТа. В продолжение знакомства они могли вместе отдыхать в Сочи в июне-июле 1935 г. Ольга могла приезжать к нему в Москву, по крайней мере до его знакомства с Юлией Бессараб (Мельцер) в конце лета 1935 г. и наверняка до его женитьбы на Юлии (то есть до декабря 1935 г.). Получается, что отношения Якова и Ольги могли длиться около года.

Лебедев же связывает появление Якова в Борисоглебске с его учебой в Артиллерийской академии:

В 1937-м Якова приняли сразу на четвертый курс вечернего отделения Артиллерийской академии РККА. В 1940 г. в звании старшего лейтенанта Джугашвили окончил учебу. Однако полученных знаний ему явно не хватало. Яков обратился к начальнику академии с просьбой разрешить ему учиться еще один год.

Командование направило курсанта Джугашвили на лагерные сборы в Центральное Черноземье. Сначала он попадает в 584-й запасной полк, дислоцировавшийся в Борисоглебске.

[73]

Почти все в вышеприведенном отрывке не соответствует действительности:

1. Яков, непрерывно живший в Москве с 1930 г., никак не мог поступить в Артакадемию в 1937-м, так как до 1938 г. она находилась в Ленинграде;

2. Весьма сомнителен тезис о нехватке у Якова знаний после окончания одной из лучших военных академий (да еще с учетом уже полученного им институтского диплома) и его личной просьбе о «повышении квалификации» в запасном полку в воронежской глуши.

3. Учебу в Артакадемии он закончил не в 1940-м, а весной 1941-го (см. с. 16–17 Фотоприложений) – ныне живущий ее выпускник 1941 г. полковник А. Т. Бугрименко утверждает, что видел Якова 5 мая 1941 г. в Кремле на известном приеме в честь выпускников военных академий. К сожалению, уже ушел из жизни другой его однокашник по Академии им. Дзержинского генерал-лейтенант Ираклий Иванович Джорджадзе, неоднократно заявлявший о том, что учился там вместе с Яковом. В своих воспоминаниях утверждает, что ему показали сына Сталина Якова Джугашвили 5 мая 1941 г. на приеме в Кремле в честь выпускников военных академий, и выдающийся военный разведчик генерал-полковник Хаджи Умар Мамсуров.

Лебедев же пишет, что в 1940 г., узнав о появлении Якова в Борисоглебске, из Урюпинска к нему приехала Ольга, чтобы впервые показать четырехлетнего сына Женю. И вдруг примчалась из Москвы и его вторая законная жена Юлия, у которой от него уже была двухлетняя дочь Галя.

В своей публикации Лебедев заканчивает эту тему так: «Юлия сочла нужным пожаловаться самому