под этот снимок целую полосу английский журнал «Война в иллюстрациях» № 99? Что бы ни сказали по поводу этого снимка историки, я уверен: на этом фото Яков Джугашвили 5 мая 1941 г. слушает выступление своего отца.
Кстати, более подробное изучение этого снимка привело к еще одному неожиданному выводу. Два нарукавных угольника – золотых шеврона на гимнастерке Якова – указывают на то, что он лейтенант, либо майор, либо комдив (в июне 1940 г. были введены генеральские звания, но до 1942 г. еще оставалось и звание комдив). Однако Якову Джугашвили, согласно его личному делу, 11 сентября 1940 г. было присвоено звание старший лейтенант, а значит, у него на рукаве должно быть три, а не два угольника-шеврона. Причем лейтенантские шевроны имели ширину 4 мм, майорские – один 5 мм, другой 10 мм, комдивовские же – оба по 12–15 мм. Так какое же звание имеет старший сын вождя на этом снимке?
Этот вопрос требует более подробного исследования, ясно лишь одно – судя по шевронам, Яков Джугашвили был не старшим лейтенантом, а майором[120] или подполковником (у них в тот период были одинаковые нарукавные нашивки – шевроны).
Ведь если он служил в Красной Армии со второй половины 20-х годов, a тем более, например, в Автобронетанковом управлении у своего дяди дивизионного инженера Павла Аллилуева, то после массовых арестов 1937 г. мог быстро выдвинуться. Тогда майоры полками командовали, поэтому вполне возможно, что черная «эмка», о которой вспоминает Галина Джугашвили, была не собственной, а персональной машиной ее отца. Работа в спеццехах ЗиСа также вполне могла совмещаться с воинским званием и продолжением службы в РККА, НКПС, НКВД (выше я уже приводил пример с направлением Андрея Свердлова (сына Якова Свердлова) сразу после окончания Бронетанковой академии на ЗиС, где он вскоре стал начальником спеццеха).
А при быстром продвижении Якову и до комдива было не так уж далеко, ведь какой-никакой, а все же родной сын вождя. Вспомним путь Василия Сталина: в девятнадцать лет – лейтенант; в двадцать – капитан, майор; в двадцать один – прямо из майоров в полковники, в двадцать пять – генерал-майор, в двадцать восемь – генерал-лейтенант. И должность ему, двадцатилетнему, подобрали вполне приличную сразу после окончания обычной авиационной школы, трех месяцев обучения в Академии ВВС и трехмесячных Липецких курсов: инспектор-летчик Управления ВВС, а через три месяца – начальник Инспекции ВВС Красной Армии! И это без высшего образования, а у Якова их было два. И в 20 лет, а ведь Якову в 1941 г. было уже 33 года.
Кстати, в пользу высокого звания Якова свидетельствует и якобы сделанное ему в плену предложение возглавить РОА – русскую армию, которая должна была воевать за немцев. Вряд ли такой пост предложили бы старшему лейтенанту.
Об отношении вождя к старшему сыну можно судить и по одному весьма многозначительному совпадению: именно в тот самый год, когда он по настоянию отца решил поступить в Артиллерийскую академию,[121] она была немедленно переведена из Ленинграда в Москву. Если верить словам Главного Маршала артиллерии Воронова, потому, что в Ленинграде она была «оторванная от заводов, конструкторских бюро и военных учреждений», а теперь могла «опираться на мощный коллектив ученых, который стал активнее помогать в создании нового артиллерийского вооружения и техники». Благонравов же в своих мемуарах написал: «В 1937 г. Сталин приказал перевести Артиллерийскую Академию в Москву. Чем было вызвано такое решение, никто не мог объяснить».[122]
Тут Благонравов, мягко говоря, не совсем откровенен. На самом деле все было не так. Переезд Артиллерийской академии в Москву из Ленинграда был загадочным, молниеносным и проведен во время учебного года. 1 сентября 1938 г. Академия начала в Ленинграде очередной учебный год, и вдруг 13 сентября 1938 г. принимается решение правительства о переводе ее в Москву. Кстати, в тот же день подписывается приказ о зачислении в нее Я. Джугашвили. И уже 29 сентября академия переехала в столицу (для чего было выделено 1 080 вагонов и две больших баржи: ну, прямо марш-бросок при проведении боевой операции!), а 10 октября в ней начались занятия в Москве.
И Благонравов историю с переводом академии знал лучше, чем кто-либо, поскольку, как я уже говорил, именно ему поручили подобрать для нее место в Москве.
Конечно, может быть еще одним совпадением и следующий факт, но не отметить его нельзя. Сын вождя Яков должен был совмещать учебу с основной работой, и – надо же! – «в конце 1938 – начале 1939 г. при академии было открыто заочное отделение (с факультетами командным и вооружения), а в конце 1939 г. – вечернее отделение», – сообщает «История отечественной артиллерии». И далее:
По состоянию на 1938 г. в Артиллерийской академии на соответствующих факультетах готовились: командный состав <…> для замещения должностей от командира дивизиона и выше <… > различные работники для центрального аппарата артиллерии; инженерно-технический состав для занятия должностей инженеров в артиллерийских частях, складах, на полигонах, в учреждениях и военпредов на заводах.
Кстати, упомянутая книга дает подробнейшую информацию о правилах поступления в Артиллерийскую академию им. Дзержинского в тот период. Из этой информации следует, что при поступлении (или, скорее, зачислении) Якова Джугашвили в академию, ему были сделаны серьезные послабления. В частности, был нарушен главный принцип приема в эту академию, который заключался в следующем:
На командный факультет принимался командный состав от командира батареи и выше, з
Но можно и предположить, что в отношении Якова Джугашвили никакие условия приема не были нарушены, просто некоторые факты его биографии и трудовой деятельности не обнародованы до сих пор. Например то, что он проработал указанные в условиях приема сроки в центральном аппарате одного из управлений Наркомата обороны, на военном производстве, в военном представительстве на заводе или даже за рубежом.
Об особом внимании Сталина к Артиллерийской академии им. Дзержинского в этот период свидетельствует и фрагмент его выступления 5 мая 1941 г. на встрече в Кремле, который я цитирую из книги В. Карпова «Генералиссимус»:
Наши военно-учебные заведения отстают от роста Красной Армии. Здесь выступал докладчик товарищ Смирнов[123] и говорил о выпускниках, об обучении их на новом военном опыте. Я с ним не согласен. Наши военные школы еще отстают от армии. Обучаются они еще на старой технике. Вот мне говорили – в артиллерийской академии обучают на трехдюймовой пушке. Так, товарищи артиллеристы? (Обращается к артиллеристам). У меня есть знакомый (Сталин имел в виду своего сына Якова. – В. К.), который учился в Артиллерийской академии. Я просматривал его конспекты и обнаружил, что тратится большое количество времени на изучение пушки, снятой с вооружения в 1916 году. Он считает, что такая практика недопустима.
В этом месте задетый за «живое» начальник академии генерал-лейтенант Сивков бросил реплику:
– Изучают и современную артиллерию.
– Прошу меня не перебивать, – строго отрезал Сталин. – Я знаю, о чем говорю! Я сам читал конспекты вашей академии[124]<…>
Речь Сталина длилась сорок минут. Вся торжественная часть заняла один час. К 19.00 были накрыты столы в Георгиевском, Владимирском, Малом и Новом залах, а также в Грановитой палате. На приеме присутствовало две тысячи человек. Было произнесено много тостов, в том числе и за здоровье Сталина. Сам он предлагал тосты за руководящие кадры и преподавателей академии; за «артиллерию – бога современной войны»; за танкистов – «ездящая, защищенная броней артиллерия».
Но кульминацией, квинтэссенцией всего выступления Сталина в этот день было третье его высказывание. Случилось вот что. Начальник Артиллерийской академии генерал Сивков, переживая за свою неудачную реплику во время выступления Сталина, решил подправить положение и предложил выпить «за мир, за сталинскую политику мира, за творца этой политики, за нашего великого вождя и учителя Иосифа Виссарионовича Сталина!»
