блатные сидели на скамейках и стояли вдоль стен по периметру комнаты, середина была пуста. И туда–сюда по этой пустоте ходили вместе, рядышком, как обычно здесь ходят по двору, эти 2 обезьяны – побольше и поменьше, “игровая” (та, что собрала барак) и “основная”, так сказать, – шимпанзе; и это шимпанзе вещало. Пена летела изо рта, пополам с матом через каждое слово, – так оно вскоре раздухарилось и разошлось. Сперва – почему в бараке мало играют, и как играли в лагерях раньше (оно–то это видело?..). Потом – что вот, Амир (отрядник) пришел, и кто будет ходить рассказывать ему, какие разговоры здесь ведутся, тот такой–сякой, и угрозы физической расправы. Потом – любимая тема: что нет “общения”, мало общаются в бараке между собой, все проходняки завесили уже даже не простынями, а одеялами, – должно быть, сексом занимаются. Друг друга по неделям не видят, встречаются случайно на проверке: “тебя еще не освободили?!”. А пришел Амир с утра – все “шкерки” убрали и все побежали на улицу. Потом – еще более любимый бред: почему никто не звонит в ШИЗО и БУР, не интересуется, кто там сидит и как у них дела? Если бы туда звонили, общались, интересовались, то у тех, кто там сидит и “страдает” без свежего воздуха, без ТВ и DVD, как у нас тут, то у этих “страдальцев” от поддержки звонящих “мужиков” душа бы возрадовалась и укрепилась так, что они хоть 10 лет готовы были бы там сидеть. (Даже домой позвонить – телефон не допросишься, то на зарядке, тот занят целые дни, не то что – звонить в ШИЗО незнакомым этим “страдальцам”. Даже если дадут тебе “цифры” “под крышей” – кого там конкретно спрашивать, если вообще никого из них не знаешь?..) “Я – это я, я один такой, Аллах только мне отдает душу”, “Кто не с нами – тот под нами!”, “Мужик – это до х... дела!”. “Чистый душа” и “горячий кровь”. “Покажем наш арестантский лицо!” Много трепа о “поддержке”, “уважении”, “общении”, “движении” (любимое: “Общение – это движение, а движение – это жизнь!”), назывании друг друга “братом”, вИдении лиц друг друга, и т.д. и т.п. Весь поток этого безумного, истерического, фанатического, совершенно не связанного с реальностью бреда я просто не в силах передать, и дико жалел, что нет при себе диктофона. Кстати, очень типичное состояние для неофита, лишь недавно приобщившегося к какой–либо идеологии. Я–то помню, каким тихеньким и незаметным это чмо приехало сюда – где–то в ноябре 2007. Никаких громких речей о “воровском” и “чистой душе” оно тогда не толкало, вообще вперед не лезло, а раздухарилось уже потом – с осени 2008 г., после первой (кажись) долгой отсидки в ШИЗО...
Пока эту мразь несло, я пару раз украдкой (!) взглядывал на часы. Так просто ведь оттуда не уйдешь – оно лопнет от ярости, а мой стандартный план – попить чаю и до проверки посмотреть “Время” – горел синим пламенем. Полдевятого (начало)... Без четверти девять... Наконец, в 9 ровно оно выдохлось и закончило, все разошлись. А в это время ведь в бараке сидел отрядник, и проверку он начнет точно по графику, в 21–30. Новости уже начались (я зашел, глянул, – ничего интересного, главная мировая новость –огромные лесные пожары в Греции, подбирающиеся к Афинам). Был выбор: поторопиться с чаем сейчас, или же отложить до после проверки.
Я решил, что успею сейчас: выпит кружку чаю нужно всего минут 15, и еще минут 7–8 – вскипятить чайник. Но тут меня ждало еще одно веселье. Пока я ужинал, до обезьяньей речи, полублатные подонки в соседнем проходняке так бесились, боролись между собой и валялись по шконкам, что шконку вшивого старичка – их соседа вплотную, в моем проходняке, – провалили полностью (одна из длинных продольных железных палок, на которые кладется щит, там отломана, не приварена к раме, и если долго трясти шконку, – выпадает, и щит одним боком проваливается). Так вот, прихожу с чайником – а вшивый сосед, загромоздив весь крохотный столик–табуретку своими коробками (из–под “гуманитарки”) с разным барахлом, стоит на своем щите на коленях, пытаясь пристроить железную палку на место. Он мелкий, слабенький, а щит здоровый и тяжелый, – не получается. Я сажусь – и его жопа оказывается прямо перед моим лицом, а грязные подошвы ботинок – в сантиметре от моих брюк (колен). И вот в такой обстановке мне предстоит пить чай с хорошим шоколадом, – ежевечерняя процедура исключительно для получения удовольствия.
Еще раз был выбор, – подождать, отложить. Но – я решаю не сдаваться, не поддаваться обстоятельствам, не давать им так легко разрушить мои планы. Ежевечерний чай – это ритуал, и никакой старый вшивый хрыч, копошащийся здесь жопой ко мне, не заставит меня его отменить. Сижу, пью чай, ем шоколад, как ни в чем не бывало (только вот время поджимает, проверка...).
И я был вознагражден за свою стойкость! Вшивый хрыч таки сам, в одиночку (хотя сосед–алкаш сперва ему помогал, а потом бросил и советовал поручить работу “обиженным”) починил шконарь, ушел, убрав перед тем со стола свои коробки, – и половину чай и шоколада, если не больше, я выпил нормально, спокойно, без его мерзкой вшивой жопы перед носом, успев еще немного, как обычно здесь за чаем, поразмышлять философски о вечном, о своей судьбе, о грядущей свободе – и о сегодняшнем моем 35–м дне рождения...
27.8.09. 9–23
Вчера после обеда случилось одно маленькое смешное событие: к нам таки явилась комиссия! На третий день, когда уже и думать забыли, и ждать бросили, ни слуху ни духу не было о ней, и я уже с утра не стал стелить красное одеяло (2 дня стелил – и попусту...), сложил его, расставил по местам баулы, – и нА тебе!..
Еще перед обедом, после проверки, вдруг опять крикнули всем собраться. Устав от пламенных обезьяньих проповедей, я на сей раз твердо и решительно не пошел. Однако собранные вернулись буквально минут через 5 и принесли весть: оказывается, у столовой стоит грозная комиссия и проверяет форму одежды, так что на обед всем идти при полном параде! Было 1 час времени, ровно час до нашего обеда; и я сразу подумал, что столько она там не простоит. Так и случилось: когда мы пришли в начале 3– го, никакой комиссии уже не было.
После обеда пошли в ларек. Только я встал в очередь к кассе – тут же подскочило замглавнокомандующее блатное чмо с дежурным вопросом: “Выбьешь 100 рублей?”. Я твердо ответил: “Нет, не выбью. Нет возможности.”, – и оно откатилось прочь. Но, в отличие от недавних тощих времен, вчера уже настали тучные: целая гурьба блатных и полублатных с 13 отряда отоваривалась на 600–700 рублей, а кто и больше. Так что обезьяний зам имел полную возможность выполнить приказ своего (лишь по недоразумению) бесхвостого начальства: непременно купить чаю (“чифирнуть!”) и сладкого! Чаю и карамели было накуплено с лихвой, не считая десятка банок сгущенки ясно для какой цели...
Пришли в барак – и тут я уловил первые признаки начинающейся суматохи в разговорах полублатных соседей – что, мол, комиссия будет придираться даже к тому, что стоит на тумбочке, надо, мол, убрать лишние кружки, и т.д. Не теряя времени, я переставил к себе баул с едой и застелил одеяло. И тут началось! “Мужики, комиссия, уберите все лишние вещи!” – закричала самая лишняя в этом бараке вещь. Они тут же покорно понесли сумки в каптерку (только недавно, в понедельник вечером, забирали их оттуда после утренней суматохи). Я снял с торца шконки одежду, кое–что убрал, а основной свой “лепень” с биркой надел на себя. И тут шимпанзе пошло с обходом по секции. Разносило кого–то за висящие носки, полотенца и пр., а дойдя до меня – похвалило, что я “режимный человек” и пр., многократно употребив при этом слово “журналист”. Если бы эта тварь знала, что под шконкой у меня стоят 2 неубранных баула, то, наверное, лопнула бы от ярости, и я умирал про себя со смеху, слушая эти похвалы... :)
Вскоре от стремщиков понеслись известия: “Комиссия на наш продол!”, “Комиссия на 12–м!”, и затем вдруг сразу – неожиданно – “Комиссия к нам!”.
Я видел в окно напротив (специально встал посмотреть), как они прошли по двору, осматривая забор, выходящий на глухую сторону запретки. До десятка “мусоров” в камуфляже, какие–то здоровенные, жирные, как боровы, начальники в огромных фуражках, и с ними наши – Пименов, шедший позади; а кто–то говорил, что и Степышев присутствовал, но его я не видел, да и не вглядывался особо.
Долго стояли у этого забора во дворе, потом полазили по “спортгородку”, а потом – вошли в барак через дальний вход у “кухни”. Увидев это в окно, вся блатная шобла кинулась из своего конца секции в наш и дальше – в “фойе”. Я и еще некоторые в этом конце ждали, сидя на своих шконках. Стоя в “фойе” и через открытую дверь глядя в секцию, шимпанзе, бывшее на сей раз в веселом расположении духа, громко заявило: если будут спрашивать меня, то меня на бараке нет, я лежу в санчасти. К моему удивлению, это вызвало презрительную усмешку моего самого наглого полублатного соседа в захваченном проходняке (захватчики сидели тут же, у себя): до этого казалось, что более верного прихвостня у мерзкой обезьяны нет во всем бараке...
Потерлись в “культяшке”, потом через блатной конец секции зашли в большую секцию, пошли по проходу. Тут я встал и вышел: до омерзения противна была сама мысль, что сейчас надо будет здороваться с ними, да еще для этого вставать (политзаключенные, как известно, имеют право не вставать при
