приближении начальства), да и черт знает, к чему эти бандиты в форме прицепятся... Из “фойе” через открытую дверь я увидел, что, пройдя по секции лишь чуть–чуть, они сгрудились там, что–то рассматривая, а потом пошли назад и вышли из секции. Пошли в “маленькую” – донес кто–то из наблюдателей. Я опять зашел и сел на свою шконку. Потом комиссия прошла по коридору, зашла, говорят, и в наш жуткий туалет, остановилась в “фойе” у “фазы”, и один здоровенный, краснорожий “мусор”, стоя там лицом ко мне, спрашивал маленького, щупленького, тщедушного пацана–“общественника”, почему, мол, у вас здесь место для кипячения и пр. (не слышал точно слов, но смысл был такой), когда у вас тут есть целое специальное помещение (“кухня”). Тот объяснял ему, что там всего 2 розетки, а “мусор” спрашивал, почему бы там не провести их еще, и почему там “не выдержит” (со слов “общественника”), а тут “выдержит”. Потом эта комиссия сунулась было в каптерку, но там не было вообще света (нет лампочки) – и она, со слов кого–то из очевидцев, в ужасе выкатилась вон (этого я не видел).
Озвученные уже по ходу осмотра барака выводы были – что нужно больше освещения (зачем?) в “культяшке” и что нужен ремонт. Понятно, что в нашем бараке состояние самого барака и потребность “ремонта” интересовали эту “режимную” комиссию куда больше, чем соблюдение режима и, в частности, нахождение баулов под шконками. Так что какие еще перспективы для зэков, в 1–ю очередь для меня, будет иметь это начальственное посещение , неизвестно, но вряд ли приятные. Не затеяли бы сейчас вдруг ремонт и не выселили бы как раз под осенние дожди со шконкой спать на улицу, как недавно выселяли одну из секций 10–го барака!.. Впрочем, свою судьбу я знаю, и хуже ее не будет ничего: моя судьба здесь – это 1–й барак и отсутствие связи с домом.
После ухода комиссии, не желая ждать, я тотчас сложил красное одеяло, расставил по местам баулы, развесил все вещи и лег отдыхать (не спать). Настроение было приподнятое. “Мусорские” комиссии – ничто, сущий пустяк по сравнению с постоянными истерическими “комиссиями” шимпанзе, которые, к счастью, уже 4 сентября должны закончиться для меня навсегда; и из всех жизненных передряг, вот и из этой тоже, я до сиз пор выходил и всегда буду выходить победителем!.. “Ми переможемо, бо ми переможцi”, – звучало у меня в ушах...
18–09
После обеда вызвали вдруг в 9–й кабинет – к Демину (нач. оперчасти). Шел и перебирал, ЧТО может быть. Вернуть мои книги – это едва ли, а вот новое уголовное дело – это может быть. Хотя и маловероятно.
Да, действительно, – дело оказалось старое; то самое нижегородское дело от 6.6.07. о распространении “РП” в Нижнем в марте 2006 (последний сделанный мною номер!..). Следовательница – Гаврина Елена Владимировна из следственного комитета прокуратуры Советского района Нижнего Новгорода. И с ней молодой парень – видимо, сопровождающий.
Наконец–то я спросил то, что забыл в прошлый раз, в июле 2007 – дело оказалось только по 282–й ст. Ни подозреваемых, ни обвиняемых нет до сих пор. Было приостановлено, но сейчас возобновлено, в связи с чем – не говорит. Возникло подозрение (и не у одного меня, как потом выяснилось), что они хотят это дело закрыть, в связи с чем и решили допросить еще раз.
Вопросов было всего 4. Что мне известно о распространении “РП” в таком–то офисном центре НН по улице Окский съезд, дом такой–то, в такое–то время (март 2006). Что мне известно о материалах и авторах, публикующихся в “РП”. Возможно ли, что группа лиц, публикуя материал в “РП”, подписывает его чьей–то фамилией без согласия владельца фамилии. И – самый интересный вопрос – знаком ли я с Пантелеевым В.Б. и какие у меня с ним взаимоотношения.
На все вопросы, как и в 2007 г., я отвечать оказался. Характер вопросов показывает, что, креме меня с 51–й ст. конституции, у них есть еще и Пантелеев, у которого в 2007 г. был обыск. Остается надеяться, что он, старый политзэк, показаний тоже не даст – и это практически полностью лишает ИХ материала для обвинения против кого–либо.
Пришел – у нас еще сидел отрядник. Позвал срочно “телефониста”, – и как раз почти сразу после этого отрядник ушел. Тот явился минут через 30 – и я не успел даже на ужин с разговорами по этому делу (тем более, что часто пропадала сеть). Е.С. обещала в течение часа повесить это на “мой” сайт. Позвонил матери, она дала телефон адвоката Сидорова в Нижнем, который 2 раза вел мои дела по УДО – в 2008 и недавно. Я набрал ему, спросил, не истек ли еще срок давности по этому делу (но там оказалось 6 лет, статья средней тяжести), и нет ли неофициальных каналов что–то узнать об этом деле. Он сказал, что знает эту Гаврину, на слова она весьма скупа, но что–нибудь узнать он попробует. Потом “телефонист” настоял (!), чтобы я позвонил еще кому–нибудь, пока есть деньги и в 12 ночи они не списались (он брал кредит на 3 дня). Я набрал Паше Л. Очень удачно, оказалось – он был до вечера еще в Москве и обещал сейчас же повесить эту мою информацию в свой ЖЖ. Поговорили с ним, как вообще дела, какие новости. Он тоже высказал мысль, что они хотят, видимо, закрыть дело. Удивительно умеет он подбадривать, разговоры с ним, его невозмутимое спокойствие и юмор очень поддерживают меня, – еще с тюрьмы, с 1–го после его освобождения в 2007 разговора я это почувствовал. И даже когда на коллективной открытке к моему д/р он написал: “Борис! Осталось немного! Держись, мы тебя ждем!” – это, наверное, были самые лучшие, самые ободряющие слова из всех полученных мной 15 открыток. Сказал он, между прочим, что идея распада России уже обсуждается открыто, витает в воздухе, – словом, уже не такое табу, как было раньше. И что когда открыто стала обсуждаться возможность распада СССР, он вскоре распался. :)) Вот это и есть тот убойный юмор, за который я так ценю Пашу. Разговоры с ним редки, но метки. :) Что ж, остается надеяться на лучшее. Жаль, что информации практически нет, – если дело и закроют, никто из нас официально извещен об этом не будет. .. Остается надеяться, что, как сказал Паша, все будет нормально.
29.8.09. 17–20
Прошла очередная короткая свиданка. Пустили Маню – это уже было победой, я опасался, что опять не пустят, как в том году Пашу Л. Но – пустили. Глупо, м.б., но я поздравил ее с этим.
Странно было смотреть на нее и говорить с ней о таких вещах, – вблизи, по лицу, голосу, улыбке, разговору она почти ребенок, что–то есть в ней этакое детское, трогательное. Мать, конечно, как всегда, обижалась, что она приехала типа как “для мебели”, а говорю я в основном с Маней. А говорили мы с ней обо всем – о борьбе с империей, об ингерманландском сепаратизме, о новом шикарном подъеме освободительной борьбы на Северном Кавказе, об общих знакомых и незнакомых – Михилевиче, Тарасове, Карамьяне, Шаву, Широпаеве, Рауше, Буковском, Маглеванной, и т.д. и т.п. Жаль, что сейчас она не активной фазе, – и жить вроде негде, переезжает с места на место, и ребенку всего год, и родственники ругаются, – она даже им не сказала, что едет ко мне, уехала тайком... Я очень надеюсь, что к 11–му году она сможет преодолеть все эти трудности и полноценно работать вместе со мной (работы – непочатый край, а настолько надежных людей днем с огнем не найти). Во всяком случае, общение с ней здесь стало для меня чистой и искренней радостью, я очень ей благодарен, что она нашла силы приехать.
Мать привезла письмо от “деда” – Германа Рафаиловича. Крупно, но плохо разборчиво. Дивно, что, просмотрев, письмо пропустили вместе с передачей. Надо будет написать ему ответ.
Как всегда, к концу свиданки я остался там один, всех прочих увели раньше. Вышел – долго ждал шмона у вахты (в шмоналке “мусор” вынул только всю жратву из баула и просмотрел, раздеваться, слава богу, не заставлял). Потом – долго в одиночестве жал “общественника”, – ДПНК, сволочь, велел ждать. А время было уже 2 часа, все на обеде. Забрал меня какой–то чужой, незнакомый “общественник”; я отпустил его, поплелся кое–как, с остановками, с неподъемным баулом сам – и тут меня нагнал вышедший из столовки наш предСДиП и взялся помочь за одну ручку. По дороге я догадался его спросить – и узнал самую мрачную новость: переводы с барака не только будут еще, но они будут прямо на следующей неделе – 1–й неделе сентября! Правда, про меня он сказал, что “они тебя уже боятся трогать” и скорее всего, процентов 70, оставят на 13–м, не будут переводить. Но на это надежды, увы, мало. М.б., уже на следующей неделе придется собирать всю уйму вещей и как–то тащиться с ними на 1–й...
Новость мрачная, от нее сразу пропало все настроение.
Накануне болела страшно весь день нога (должно быть, к перемене погоды, было мрачно, хмуро и временами дождь), а под вечер разболелась еще и голова. М.б., и сама по себе, но скорее – от нервов. После ужина один новый здесь, недавно “поднявшийся” и уже полюбивший со мной общаться старичок (на 20 лет старше меня), “полуинтеллигентный” (кое–что знающий нетипичное для этого быдла) вор, сидящий здесь за то, что обокрал церковь (а до этого сидел и имел условные срока много раз), позвал меня погулять с ним во двор. Ну, интересно ему со мной общаться, – черт с ним, пусть, хотя сам–то он в основном несет
