пока она соизволит впустить. А за малейшее открытое недовольство, за любое слово протеста – она изобьет любого своими пудовыми кулаками и ногами, и потому все молчат и покоряются (хотя всей толпой – навешать этой твари могли бы легче легкого). Это – настоящая атмосфера террора, когда постоянно ходишь как по лезвию ножа среди этих злобных обезьян, и в такой обстановке даже просто, буднично поужинать или позавтракать, когда они принудительную, общеобязательную “уборку”–погром, – это уже большая победа!
Сегодняшнее утро началось еще бурнее, чем вчера, – “Макар” не появлялся; но на 1–й барак и по нашему “продолу” лазили Заводчиков и Агроном. На 11–й не заходили, но все равно – все шли на завтрак строем, 9–й – как обычно, под предводительством своего отрядника; кого–то строил и “мусор”, дежуривший на “нулевом”, а когда уже позавтракали 9–й, 8–й и 11–й – в “локалку” столовой, где уже был Пименов и еще какие–то “мусора”, явился Завод и лично начал всех строить, – сперва в огромную общую колонну по трое, а потом 9–й вдруг начал массово отходить из нее в сторону, – построенным пошел в ворота один 8–й барак, но т.к. никто не препятствовал, ворота вовремя не закрыл, – 11–й почти что весь просто пристроился в хвост 8–му и ушел так, избежав нудной и (для меня, не для этого быдла) унизительной процедуры построения.
Позавтракал, разговорился с азербайджанской обезьяной, метущей пол, – живет в соседнем со мной проходняке и постоянно лезет с какими–то шутками, разговорами и пр. Она сказала: мол, погодите, вот после майских “праздников” “мусора” навернут тут режим такой же, как было раньше. На мой вопрос (рожденный ТОНОМ того, как это было сказано): “Тебе что, это нравится?!” – отвечала, что, мол, да, это лучше, чем бардак. У меня, мол, и дома бардака никогда не было. Ну да, для этой мрази свобода – это бардак, по–другому они, генетические рабы, правнуки и праправнуки рабов, свободу себе и представить не могут; и не зря я писал еще дома, что все народы, попавшие в их ярмо, в орбиту их колониализма, русские спаивают и развращают духовно. Вот он, перед нами, типичный пример этого развращения: 40–летний азербайджанец, с 1986 не бывавший в Азербайджане, просидевший полжизни по русским лагерям – и теперь рассуждающий, что, мол, пусть лучше “навернут режим”, чем будет “бардак”, а на мой вопрос – тебе нравится, когда тобой командует всякая мразь и шваль? – отвечающий стандартно, как у всех этих русских рабов и быдляков, по одному шаблону: “Это их работа”. Что тут сказать? Одно слово – мразь. Да, стадо рабов и быдла, которое терпит насилие и произвол покорно, а не сопротивляясь, хотя имеет к тому все возможности, – виновато перед такими, как я, загнанными насильно в общий загон с этим стадом, куда больше, чем власть, которая меня сюда загнала. А сами они – не заслуживают иной участи, чем глумление и насилия этого начальства (“это их работа”, как же!..), а когда в толпе этой рабской мрази, где–нибудь в вагоне метро, вдруг взрывается бомба и убивает произвольно любых из них, – то им только поделом это за их рабскую покорность и безразличие к злодеяниям, творимым от их имени...
24.4.10 15–26
2–й день не могу позвонить матери. Вчера заходил дважды к “телефонисту”, вскоре после обеда и сразу с ужина. Это чмо спало без задних ног, причем 2–й раз – даже накрывшись с головой одеялом. Сегодня, в 3 часа дня, пошел снова – опять дрыхнет! Грузин, сидящий рядом (был раньше на 11–м, теперь на 10–м) говорит, что, мол, не спал всю ночь.
Хожу теперь по “продолу” – оглядываюсь вокруг, кручу головой в поисках Мани. И – зайдя на 7–й, там ее сегодня и увидел, – ела что–то у мусорной бочки вместе с другой кошкой. Я подошел – та, вторая, убежала, а эта была так поглощена едой, что меня, видимо, не узнала, – не обратила внимания, даже когда я погладил ее. Внутри я пробыл меньше минуты, вышел – она уже на бочке, что–то нюхает внутри (бочка полная). Я не смог уйти так просто, подошел опять – и вот тут она, увидев, меня узнала, спрыгнула, издав свой обычный звук голосом; я стал гладить ее, а она – тереться об мои руки и даже о палку и мурлыкать. Словом, все как обычно.
Сердце у меня разрывалось, говорю это вполне серьезно, без всяких шуток и преувеличений. Солнышко мое усатое, что же мне с тобой делать? В другое время я бы тотчас посадил тебя, как всегда, на плечо, принес в барак, начал бы кормить и расчесывать. Но сейчас – куда я тебя понесу? В этот ад, чтобы эта злобная полоумная черножопая обезьяна опять била тебя ногами, как футбольный мяч в воздухе, а другая, почти столь же гнусная и наглая мразь, выволакивая из–под шконки, выбрасывала по 2 раза в день в окно со 2–го этажа? Нет, в этом уже нет смысла, – ненавидят–то они меня, это ясно, а отыгрываются на тебе; и пока хотя бы эта черная мразь, бесхвостая обезьяна, не освободится (в середине июня, уже скоро) – придется тебе так и жить на улице, лазить по помойкам, отыскивая себе пищу, а мне – лишь изредка встречать тебя, – и каждый раз плакать, выть про себя от боли и бессилия... Прости меня, кошка Маня, если сможешь... Смешно, но никого ближе и дороже тебя у меня здесь, в этом проклятом лагере, нет – и, клянусь, я бы отдал всю эту двуногую мразь, которой он населен, всю без остатка, до последнего гопника и карманника, за одну тебя. Отдал бы на уничтожение, в печь или в мыловаренный котел...
Пришел, оставив ее недоуменно глядеть мне вслед, взял книжку, данную мне на днях “запасным вариантом” на 8–м – сходить отдать, а заодно и позвонить от него. Стремщики тем временем перекрикивались на том “продоле”, и из их криков я понял, что на 8–м вроде бы торчит сейчас отрядник 12– го. Что уж он там делает, не знаю, но рискнул все же пойти. Зашел в секцию – самого “запасного варианта”, как всегда, на месте нет, на его шконке сидят какие–то трое, на соседней – спит его друг–сосед. Хотел было пойти поискать – но дверь из секции в “приемку” (а дальше из нее – в “культяшку”, где он в тот раз, когда я приходил, смотрел телевизор) заставлена табуреткой, – так эти блатные делают всегда, когда не хотят, чтобы к ним кто–то входил с этой стороны. Может быть, у них там совещание по вопросу сбора денег на “общее” и “воровское”... :)) Ясно одно – рад моему появлению никто не будет, в том числе и тот, кого я ищу. Да еще и “мусор” этот где–то здесь... Я плюнул и вернулся на свой барак.
Что дальше, не знаю. Можно еще раз зайти к “телефонисту”, попозже, м.б., опять с ужина (если не будет обхода или их отрядника). Успеха это, правда, не гарантирует. Можно и на 8–й еще раз, и одного знакомого типа поискать на 3–м... Мать явно уже волнуется, все ли со мной в порядке, и волнение это будет – я явственно ощущаю даже отсюда – все сильнее не то что с каждым днем, а с каждым часом...
25.4.10. 18–00
Зашел сегодня днем к “телефонисту” – он сидит с раскладной “трубой”, явно не его (соседа–грузина?) и предлагает мне залезть с нее в инет. Я не готовился, ничего и нужно–то особо не было – и я решил, пользуясь случаем, залезть на “Кавказ–центр”. Залез – и там сразу целая куча материалов по падению польского самолета, 2 недели назад.
Так подтвердилась полностью моя интуитивная догадка, что самолет не мог упасть сам, что это – дело рук Лубянки. Прочесть я успел очень немногое, далеко не все, но и этого хватило. Самое авторитетное – историк Виктор Суворов уже выступил с обвинениями в адрес ФСБ и требованием независимого расследования, – еще до выяснения многих подробностей, подтверждающих “лубянскую” версию. Из того, что успел прочесть – многих, возможно, добивали уже на земле, потому–то и возможно оказалось опознание только через экспертизу ДНК, – от них остались куски мяса, а не тела... Пистолеты охраны Качиньского, по официальной версии, “пропали” – т.к. любая экспертиза выявила бы, что из них стреляли, т.е. что охрана Качиньского отстреливалась от чекистов. Но пистолеты вроде бы были у охраны неофициально, поэтому шума никто не поднимает. Ну и – самое главное, о чем я тоже подумал, глядя новости еще в тот, 1–й вечер, 10 апреля: “черные ящики” самолета были тотчас же после крушения захвачены ФСБ! Смешно подумать, что их показания не будут “исправлены” в нужную Лубянке сторону. “Независимое” (от российского) расследование трагедии польскими следователями”, про которое тоже в те первые дни говорили по ТВ, – сплошная туфта, о чем тоже мелькнула у меня тогда мысль.
Вот так вот. “Режим Путина – это уголовный режим”, как правильно написал Суворов. Дома в Москве в сентябре 1999, неудавшийся взрыв в Рязани, чудовищный геноцид в Чечне, сотни убитых русской солдатней в “Норд–Осте” и Беслане, агрессия против Грузии в августе 2008 г., теперь вот – организованная ими гибель польского самолета. Дудаев, Масхадов, Яндарбиев, Басаев, Радуев, Юшенков, Политковская , Щекочихин, Литвиненко, теперь вот – Качиньский... И еще 95 человек с ним. В самом деле, невозможно представить, чтобы при падении со столь низкой высоты, уже почти над самой землей, катастрофа была столь чудовищной, что из 96 человек не выжил НИ ОДИН!!! Но ФСБ, как известно, не оставляет свидетелей...
26.4.10. 14–20
Понедельник. Началась 47–я неделя до конца. 48–я прошла без особых событий, более–менее спокойно, если не считать, сколько раз выбрасывали и били Маню. Новость последних дней – дикий холод;
