Так завыла труба, что у лучников многихНа бегу подкосились от ужаса ноги.Гром такой от пустых барабанов пошел,Что качнулись все горы, зазыблился дол.Копья были в жару, — и, как будто в недуге,Чтобы воздух глотнуть, пробивали кольчуги.Ливень стрел стал неистов, и стал он таков,Что про дождь свой забыла гряда облаков.Ртуть мечей засверкала в клубящейся мути,Разбегались бойцы с торопливостью ртути.Столько копий булатных вонзилось в тела,Что в горах за скалою дрожала скала.Так, врубаясь, мечи скрежетали от злости,Что рассыпались гор загремевшие кости.Столько стрел в колесо небосвода вошло,Что оно быть поспешным никак не могло.Так стремились к устам остроклювые дроты,Что устам и дышать уж не стало охоты.Стали копья шипами запретных оград,А щиты — словно полный тюльпанами сад.Всех настиг Судный день, страшный День воскресенья!И не стало исхода, не стало спасенья,Столько всадники яростных бросили стрел,Что бросали колчан: он уже опустел.И тела громоздились потомков Адама,И работала смерть, и быстра и упряма.О себе на побоище каждый радел.Кто подумал о том, сколько брошенных тел!Кто в одежде печали готовится к бою?Только синий кафтан[376] под кольчугой иною.Речь прекрасная, помню, была мне слышна,—Кто-то мудрый сказал: «Смерть на людях красна».Смерть убьет одного, а заплачет весь город,Разорвет на себе он в отчаянье ворот,А весь город умрет где-то там вдалеке,И никто не заплачет в глубокой тоске.Столько мертвых простерлось на горестном лоне,Что пред страшной преградою пятились кони.И на Тигре кровавом, — как желтый цветок,Отраженного солнца качался челнок.Но румийские копья в сраженье сверкалиГорячей, чем заката багряные дали.Меч иранский, сражаясь, так жарко сверкал,Что согрел сердцевину насупленных скал.Так враги развернули меж грома и гулаСудный день на прекрасной равнине Мосула.Рассыпа?лись отряды иранцев, и прахВсю равнину покрыл. Был один шаханшах.Позабыло о нем его войско. УпорноПродолжалась борьба. В поле стало просторно.
