Освежал бы все души и радовал взор Драгоценный и царственный этот убор. Много взять приказал он парчи златотканой, Много мягких мехов, и в палате пространной Где хранили сокровища, выбрал он ряд Ожерелий, чьи зерна, как пламень, горят, Взял он мускус невскрытый, и так же охотно Он прибавил к дарам дорогие полотна. И в гарем он все это отправил затем, Чтоб не черным, а красным казался гарем, Чтоб кораллы на синем пылали отныне, Чтобы в золоте всем позабыть о кручине, Чтоб укрылся под золотом черный гранит, Что печаль об усопшем в гареме хранит, Чтобы Дарий стал тенью неясной и дальней, Чтобы роз, не фиалок, искать в его спальне. Разукрасив пристанище царственных нег, Тем возрадовал нежную он Роушенек, Сам же стал поджидать он того, чтоб раскрылись бутоны Пробужденной весны, чтоб для девушек жены Приготовили светлый, венчальный убор И украсили скромниц душистый пробор В сладкий час, когда в них загорится желанье Встретить светлого дня золотое пыланье. И узнав, что невесте вручили дары» Что отказа не ждать ему с этой поры» Царь наставнику молвил: «Красавицам живо Обо мне ты поведаешь красноречиво. Миротворным деянием ты назови Мой приезд. Я явился сюда для любви; Я к царевне спешу в нетерпенье великом, Чтобы взор усладить ее царственным ликом. В почивальне Луны мир я в сердце приму, И главу ее подданных я подниму. Ты царевне носилки снеси золотые, На которых меж лалов узоры густые Бирюзы и жемчужин. Над ними она Поплывет по садам, как земная Луна. В пышных седлах из золота всем ее слугам Ты коней отведи. Будь мне сватом и другом». Поднялся Аристотель. Усердьем горя, Он поспешно исполнил веленье царя. В полном мускуса собственном царском покое Обласкал он затворниц. Сверканье такое Проявил он, проникнув за стены оград, Словно был он ручьем, освежающим сад. Обольщать стал он гурий дворцового рая, На красу обольстительниц нежно взирая. Будто яблочко был каждый сладостный лик, Но лукавства немало он видел улик.
