У Андрея ухнуло сердце:
— К вам? Петр Васильич… Куча работы. Не поймут… Ребята… Как это, я удрал из газеты? Может, вечерком? Я позвоню, и…
— Ты мне брат или?..
— Угу.
— Нет. Ты мне брат?
— Брат.
— Запомни, брат. Я, я — твой начальник! — Он косо затыкал себя в грудь. — Ты мне подчиняйся!
Выкатились, печальный Худяков и уверенный Куркин.
Сотрудники показывали, что увлечены трудами, но каждый мимолетно повел взглядом.
— Я маленького у вас забираю.
— Маленького? — У кого-то в горле заклокотал смех, подпрыгнула, уязвленная, губа, обнажая оскал до самых десен. — Куда ж вы его?
— Так. Первое. Кто у нас главный? Собирайсь. Второе. У маленького сенсация.
Андрей виновато облачался в шубу.
Распахнутая шуба и впереди расстегнутая кожанка рассекали газету.
Столовая.
— Перерыв! — вскрикнула повариха. — Ах ты, Петичка!
Толстуха. Кумачовое имя Энгельсина. Свирепо морщинистая, как прокаженная. Красилась грубиянски. Глаза ясные похотью, и вокруг глаз распарено. Она вышла из-за стойки, бдительно качая бедрами, словно несла в себе чан с борщом.
Старец и стряпуха секундно поерзали ртами.
— Чего, Петь?
— Худяков. Суперский парень!
Повариха сморгнула.
Она недолюбливала Андрея, угадав его безразличие к ее чудесам, ко всяким жарким, посыпанным (газетчикам нужны витамины!) зеленой мелочью. А еще Андрей в один из первых разов, среди обеденной очереди:
— Энгельсина, а апельсина?
И засмеркалась обычно просветленная мордочка юноши из отдела спорта, который был поварихе сыном.
— Что тебе? — Энгельсина вплывала небесными глазами в заспанные прорези Куркина.
— Мне по-старому. Соку и — дальше знаешь…
— Тебе, Петичка, какой?
— Апельсиновый.
— Кончился! Бери томат!
Просторная квартира. На стенах — мечи, кинжалы, африканские маски с разноцветными перьями, реликтовый маузер в серебряных колючках гравировки. Маузер — вечно холоден.
