Я хочу понять и не могу: кто они, убийцы с прутьями? Откуда они? Кто послал их?
Недавно при поддержке властей возникло новое движение. “И души, и бестии”. Я пошел к ним.
Офис сторожила миловидная девочка. Она курила и сбивала пепел в необычную пепельницу. В виде черного сапога.
Я спросил:
— И нравится вам тут?
— Фашисты. Чего хорошего!
— Кто фашисты?
— Мой шеф. Люди эти.
— Расскажи про себя.
— Я из простой среды, из провинции, приехала в Москву. Меня заманили, долго насиловали. Когда родила, мерзавец пристроил сюда. А ночами — рыдаю!
Возник ее шеф — в костюмчике. Дуче? Да, дуче.
— Кто вы такие?
— Про убийства в электричках слыхал? Убить — главное. “Убивать, а не читать!” — это наш девиз.
Тем временем в штаб завалилась толпа.
— Я — фриц! — хвастал камуфлированный подросток. — А мои сапоги из кожи нигера.
Они разлили горькую. Перетащили со стола на диван пепельницу. Черный сапожок.
Я взглянул на их ноги.
На ногах у них чернели сапоги.
Неужели эти сапоги тачают в Кремле?
Борис Ферзь.
ПИСЬМО СЕБЕ
Правильнее бутылки собирать. Взял бутылку, вытряхнул остатки. Чисто-чисто. И не надо больше внутренней ломки: имею ли я право? Не совершаю ли измену тут, где роженицы орут, вываливая новое мясо, тысячи рычат от рака (грудей, легких, крови, кожи), и все врут-врут-завираются: попы про Троицу, вожди про грядущее, писатели про надежду.
Мало ли, не догоняю, а кому-то что-то известно такое. Может, друзей не хватает? Но где хоть один? Хоть один! Если не замечать обывателей, помешанных на доброй погодке и купюрах, прочие — что? Из самых любопытных — одержимцы, у каждого в глазу своя кривда, свой осколок громадного зеркала, или хлюпкие культурные растения, влюбленные в оранжерейки, обороняющие их воспаленными колючками… А ШИРОТА где? Чтобы не мещанство, не маньячество, не штамп, а широта…
Почему мне враг тот, кто плохо отозвался о Худякове? Кто он мне, Худяков этот? Почему мне должен нравиться тот, кому Худяков люб? Рассуждения позднего подростка. Тем и горд! Ибо лучше подростка — минерал. Или Прокруст Прокрустович Рвач, голубоглазый, красиво одетый, что гуляет с сигарой по приморскому проспекту. Этот вымышленный Рвач, которого я не видывал, ближе мне, чем А. Худяков — наверняка!
Даже крестик сорвал. Но навек заражен высокомерием. И в зрачках каннибальское мерцание: “Вдруг Боженька увидит? Все же чудеса есть, иконки текут, благоухая, тю-тю…”
Для меня один смысл в газете — как карусель бешеная, чтобы крутануло — и икота в горле застрянет, вихрь ударит в нос, и зависну головой вниз. И крутанет!
