само собою, что можно бранить врагов поэта.
В 1836 году бабушка, соскучившись без Миши, вернулась в Петербург.
Тогда же жил с нами сын старинной приятельницы её, С.А. Раевский. Он служил в
военном министерстве, учился в университете, получил хорошее образование и
имел знакомство в литературном кругу.
По возвращении моем в Петербург я скоро был сделан
столоначальником... Другим столоначальником в том же отделении (департамента
гос. имуществ) был Раевский, кажется, сам ничего не написавший, но имевший
значительные литературные связи. Был ли он родственник Лермонтову, или
однокашник по месту образования, или, наконец, просто земляк, я не знаю, но
только в то время они жили вместе с Лермонтовым. Я весьма часто бывал у них и,
конечно, не мог предвидеть, что этот некрасивый, малосимпатичный офицерик,
так любивший распевать тогда не совсем скромную песню под названием
«поповны», сделается впоследствии знаменитым поэтом.
Стихи эти появились прежде многих и были лучше всех, что я узнал из
отзывов журналиста Краевского, который сообщил их В.А. Жуковскому, князьям
Вяземскому, Одоевскому и проч. Знакомые Лермонтова беспрестанно говорили
ему приветствия, и пронеслась даже молва, что В. А. Жуковский читал их его
императорскому величеству государю наследнику и что он изъявил высокое свое
одобрение.
Этот Раевский постоянно приносил в департамент поэтические изделия
этого офицерика. Я живо помню, что на меня навязали читать и выверять
«Маскарад», который предполагали еще тогда поставить на сцену. Точно так же
помню один приятельский вечер, куда Раевский принёс только что написанные
Лермонтовым стихи на смерть Пушкина, которые и переписывались на том же
вечере в несколько рук и за которые вскоре Лермонтов отправлен на Кавказ, а
Раевский, кажется, в Саратовские или Астраханские степи, где и приютился у
какого-то хана в качестве секретаря.
Раз пришло было нам на мысль, что стихи темны, что за них можно
пострадать, ибо их можно перетолковать по желанию, но, сообразив, что фамилия
Лермонтова подписывалась под ними вполне, что высшая цензура давно бы
остановила их, если б считала это нужным, и что государь император осыпал
семейство Пушкина милостями, следовательно, дорожил им, — положили, что,
стало быть, можно было бранить врагов Пушкина, оставили было идти дело так,
как оно шло, но вскоре вовсе прекратили раздачу экземпляров с прибавлениями
потому, что бабку его Арсеньеву, и не знавшую ничего о прибавлении, начали
беспокоить общие вопросы о ее внуке, и что она этого пожелала. Вот все, что по
совести обязан сказать я об этом деле.
Когда старушка бабушка узнала об этих стихах, то старалась всеми
силами, нельзя ли как-нибудь, словно фальшивые ассигнации, исхитить их из
обращения в публике, но это было решительно невозможно: они распространялись
