которые Михаил Юрьевич был вынужден дать своим судьям, допрашивавшим о
мнимых соучастниках в появлении стихов на смерть Пушкина, составлены им
вовсе не в том тоне, чтобы сложить на меня какую-нибудь ответственность, и во
всякое другое время не отозвались бы резко на ходе моей службы, но, к несчастью
моему и Мишеля, я был тогда в странных отношениях к одному из служащих лиц.
Твоё последнее письмо огорчило меня: ты сам знаешь почему, но я тебя
от души прощаю, зная твои расстроенные нервы. Как мог ты думать, чтобы я
шутил твоим спокойствием или говорил такие вещи, чтобы отвязаться! Главное
то, что я этого не говорил или пусть говорил, да не про то. Я сказал, что отзыв:
арестом и что без этого ты, может быть, остался бы здесь.
Повторяю, мне не в чём обвинять Мишеля…
Любезный друг! Я видел нынче Краевского: он был у меня и рассказывал
мне, что знает про твое дело. Будь уверен, что все, что бабушка может, она
сделает... Я теперь почти здоров — нравственно... Была тяжелая минута, но
прошла. Я боюсь, что будет с твоей хандрой? Если б я мог только с тобой
видеться! Как только позволят мне выезжать, то вторично приступлю к
коменданту. Авось позволит проститься...
Во время поисков за материалами для биографии Лермонтова пришлось
нам проездом по Моршанско-Сызранской дороге встретиться с сестрою
Святослава Афанасьевича, Анной Афанасьевной Соловцовой, урожденной
Раевской. Она помнила, как брат ее вернулся из ссылки в Петербург, как была
обрадована старушка мать и как через несколько часов вбежал в комнату
Лермонтов и бросился на шею к ее брату. Я помню, как он его целовал и потом
все гладил и говорил: «Прости меня, прости меня, милый». Я была ребенком и не
понимала, что это значило, но, как теперь, помню растроганное лицо Лермонтова
и его большие, полные слез глаза. Брат тоже был растроган до слез и успокаивал
друга своего…
Любезный друг Святослав! Ты не можешь вообразить, как ты меня
обрадовал своим письмом. У меня было на совести твоё несчастье, меня мучила
мысль, что ты за меня страдаешь...
...Не забудь меня и верь все-таки, что самой моей большой печалью было
то, что ты через меня пострадал.
...Когда Лермонтов произнёс перед судом моё имя, служаки этим
воспользовались, аттестовали меня непокорным и ходатайствовали об отдаче меня
под военный суд, рассчитывая, вероятно, что во время суда я буду усерден и
покорен, а покуда они приищут другого покорного человека.
