сказать, уже принадлежат лету, слепящему свету и жаркой небесной синеве – : – Да, но сейчас передо мной !глаза….. этой женщины – эта !Тьма…..
– Дело – (неуверенно начинает она) – собственно, вот в чем: Если ты останешься, я больше не смогу публиковать свои объявления в «Путеводителе» – это он мне сказал, тот давешний=посетитель, с веснушками. Знаешь, я ведь завишу от него; он один из тех, кто может загубить мое дело….. Видишь ли, к ним уже несколько раз поступали жалобы, на тебя. Особенно постарался тот, жирный, свихнувшийся на Марии Каллас….. Хотя кто знает, спасет ли меня, если ты сейчас – (Она не окончила фразу, замолчала.)
Ты уже полностью оделся. С дорожной сумкой у ног, как пассажир, ожидающий на перроне поезда, стоишь ты сейчас перед этой женщиной, в квартире которой прожил – ?Как-долго – в качестве, можно сказать, пленника – :Нет, в двух этих словах, прожил и пленник, ты тотчас улавливаешь фальшивый тон, угадываешь досадное несоответствие : Правильнее сказать, что рядом с этой женщиной, во времени, которое – возможно, в последний для тебя раз – остановилось, сконцентрировавшись на том особом прошлом, что принадлежит исчезнувшей ГэДэР, ты со-присутствовал с чем-то; так же, как, помнится, ты и в те-годы, что предшествовали твоей эмиграции на Запад, со-присутствовал с чем-то: находясь рядом с разными женщинами и уже тогда ощущая внутри=в-себе, в присутствии этих женщин, как и вообще при всяком общении с другими людьми, затягивающую воронку пустоты – и отчаянную ярость, и яростное отчаяние, порождаемые каким-то безымянным, неутолимым голодом. Однако именно в этот, сегодняшний день Время и Прошлое с внезапностью нежданно прогремевшего взрыва обрушились друг в друга, слившись в 1 точку, в 1 неделимую малость. – Что ж, значит, это конец, – услышал я собственные слова. – Да. Конец. Тебе придется уйти.
Она подтверждает, еще тише, чем раньше, когда голосом ее временно овладели ужас и гнев. И потом озабоченно спрашивает: – ?Где ты будешь сегодня-ночью. Здесь, в этой ее озабоченности и тревоге за меня, мы с ней встречаемся в последний раз: – Еще не знаю. Неважно. Отныне, куда бы я ни подался, всюду будет одно и то же. – Случайность, наверное, но сегодня, когда мы с ней видим друг друга в последний раз, она одета так же, как и в тот 1ый вечер, когда я, будучи совершенно не в себе по причине алкогольного опьянения, наркотиков, зловещих происшествий, поднялся вслед за ее дочерью вверх=по лестнице и в струе света, брызнувшего сквозь проем распахнутой двери, впервые увидел ее, эту женщину; и сейчас светлые брючки из тонкой льняной материи так же ладно сидят на ее бедрах, а темно-зеленый пуловер тесно облегает плоский живот, грудь и плечи – и сейчас, как тогда, ты не дотрагиваешься до нее, не пытаешься смягчить расставание двух тел прикосновением: ведь сейчас не получилось бы даже такого порыва удержать мимолетную близость двух людей, какой очень часто можно наблюдать на вокзале: когда один, похоже, уже целиком захвачен только еще предстоящей ему скоростью отъезжающего – исчезающего – стирающегося из пространств и времен; другой же, который стоит среди ржаво-коричневой каменной крошки, железа & мазута вокзала, выглядит околдованным, недвижимым и не способным причаститься к скорости путешественника, – а потому их слова и фразы уже теперь кажутся разорванными, скомканными, разметанными только еще приближающимся попутным ветром, и в результате невозможность говорить, соединяясь с невозможностью расстаться, мучительно растягивает последние минуты, которые остаются до действительного, воплотившегося в реальность, отъезда –; итак, ВЫ не можете даже этого, ибо сейчас ваше реальное соприкосновение было бы менее весомым, чем воспоминание о соприкосновениях ваших тел в те остановившиеся, исполненные ожидания миги (когда ты губами искал ее лоно, ощушал на языке вкус корицы и теплой женской плоти, а ее груди, блекло-светлые утренние плоды, будто сами притягивали твои ладони –). Ты быстро нагибаешься, чтобы взять дорожную сумку, пальцами обхватываешь ручки (они, деформированные многими путешествиями, привычно ложатся в твою руку, ты и вслепую мог бы их узнать, как каждый человек распознает отпечаток своего тела в принадлежащих ему пиждаках и пальто), поднимаешь сумку с земли : только на мгновение заглядываешь ты в лицо женщины, в эти глаза….. в эту тьму….. – :потом резко отворачиваешься и начинаешь спускаться по старой лестнице, как все те каждодневные безымянные посетители, которые после поспешного соития так же поспешно сбегали вниз по ступенькам, торопясь вернуться в свою повседневность; ты не слышишь ни единого слова женщины, все еще стоящей у двери, пока, спустившись на полтора пролета ниже, не исчезаешь из поля ее зрения. Потом до тебя – все-таки – еще раз доносится ее голос, гулко разносящийся по лестничной клетке, в том же направлении, в каком движешься ты, – но женщина определенно имеет в виду не тебя, может быть, и не себя=саму (ты замираешь на истертой ступеньке, прислушиваясь к ее словам, которые так странно звучат в этом ожесточившимся=онемевшем безжизненном доме):
– Нет предела алчности & зависти тех, кто уже и так все имеет. Тот же, кто однажды увяз в дерьме, !останется в нем навсегда. – (Слышишь ты ее голос, усиленный эхом) – Чем скромнее желания человека, тем меньше шансов их удовлетворить. У меня очень мало такого, на что я могла бы претендовать, что хотела бы сохранить, но кому-то кажется, что даже это малое – непозволительная для меня роскошь. У меня есть ребенок, которого я не хотела; мужчина же, которого я хотела и к которому была привязана, повесился. 2 анекдота в одной фразе. Я потеряла почти все. Сейчас я шлюха, но даже шлюхой быть долее не могу. У меня не остается ничего из того, что еще могло бы оставаться….. – (На мгновение она умолкает, потом:) – Может, просто мои желания уже не соответствуют этому-времени…..
Тебе нечего ей ответить. И ты продолжаешь спускаться, а не возвращаешься к ней, потому что иначе тебе пришлось бы сказать, что твоя первая вылазка=первый-путь-в-снаружи не будет долгой – те же пять этажей, но только вверх по лестнице: в Доме=напротив. Там я совершу нечто, что станет важным свершением и для нее тоже, хотя она об этом никогда не узнает. В Доме=напротив, на 5ом этаже, я буду ждать его…..
Ты слышишь, как закрывается дверь. Женщина не сказала больше ни слова, подождала только, пока ты спустишься еще на половину лестничного пролета и ступишь на 1ую ступеньку после поворота (ступеньку с характерным скрипом): 1 короткая ступенька 1 короткий звук крякнувшего старого дерева как напоминание о давней близости. Уходящий, Располовиненный, один из Не-Мертвых, который молча бредет в этом пустынном пространстве и не может потерять зрение=свет-своих-очей, не может потерять слух, не может обратиться в камень–; внезапно тебе вспоминаются все твои расставания с той другой женщиной, ради которой ты приехал в Берлин, которую надеялся встретить– ?Как-давно-это-было; вспоминаются ваши расставания = захлопывающиеся двери, каждый раз означавшие радикальный разрыв, удар, который подобен поспешному затаптыванию костра И после которого гаснет свет человеческой близости. Двери всегда оказывались ножами для нанесения окончательного – разъединяющего – разреза. Как та качающаяся дверь в пограничном пропускном пункте – на Фридрихштрассе, возле Дворца Слез[54]; & желтоватой, нечистой, захватанной тысячами потных пальцев была ее деревянная поверхность – почерневшая и липкая, с облупившейся краской в том 1ственном месте у края, за которое всегда поспешно хватаются руки, какую бы дверь они ни пытались открыть; & аллюминиевый шлагбаум наискось пересекал, или баррикадировал, проход к двери, как в каком-нибудь Мертвом Доме : эту дверь из фанеры, а может, клеёного картона, уходящие, как, впрочем, и остающиеся, могли миновать, только дав размашистую оплеуху судьбе; & за этой фанерной или картонной створкой для не-имеющего-допуска даже 1 -лишний-шаг означал, в соответствии с извращенно-безрадостным демонизмом нашей низшей сатрапии, немедленный арест & последующее исчезновение; в тогдашнем – лишенном теней – неоновом мире бледные, как бы покрытые тонким слоем пудры или известки, прыщавые лица, качавшиеся над зелеными&серыми униформами, казались такими же бесцветными & на? школярскими, как и вся=та эпоха шпиков & торгашей, которая возводилась с помпой ожесточением & яростью – а далее ее существование искусственно поддерживалось только с помощью бессчетных переливаний крови; картонная дверь, плоская и обслюнявленная, словно лицо идиота, – как!часто ты видел ту женщину исчезающей за ней, качнувшаяся створка расчленяла образ ее тела на отдельные фрагменты – еще видна 1 рука, икра, ступня, краешек платья, ниспадающего легкими воздушными складками, мелькнул словно взметнувшийся на мгновение флаг – (И тогда тебе казалось, что такого-рода расчленение есть, в определенном смысле, отличительный признак нашего времени, если не признак
