Собачьи ночи

этого=всего последнего века, уже достигшего края пропасти, которая ввергнет его в ближайшее тысячелетие: разорванность, расчлененность: во всех ее вариациях & различиях; которая не просто навязывала чиновнические, военные, инквизиторские аспекты всех-этих проверок чистоты-совести & профессиональной-пригодности, с самого начала эпохи модерна воздвигавшиеся, как барьеры, между жизнью и: людьми и оставлявшие у расчлененных характерные стигматы, следы перенесенных ими пыток & травм, но уже давно впечатывала такого рода шифры также в мышление и: чувства подвергавшихся расчленению людей, которые в результате и не могли уже, как тебе казалось, не испытывать рабской влюбленности во все фрагментарное, проявлявшейся даже в искусстве и в эротике…..) / Напиравшие сзади выталкивали тебя из-этого-потока=обратно, в Восточную Германию, и ты спешил к мосту через Шпрее, к защищенной решеткой (тяжелой, темной & непроглядной, как сны о бегстве и смерти) стальной арочной конструкции, которая изгибалась над рельсами, ведущими на Запад, – а оказавшись на другом берегу, смотрел на длинную цепочку вагонов, в надежде, что, ?может-быть, через 1 из вагонных окон, сверкающих наподобие обнажившихся в улыбке зубов, тебе удастся еще раз увидеть ее, пусть лишь на 1 мимолетное мгновение (И, конечно, это никогда не удавалось) / И была еще одна дверь, из рифленого стекла, за которой исчезла для тебя другая женщина, так что образ ее разбился вдребезги, будто отражение на поверхности покрытого рябью светлого пруда, в котором, как тебе тогда казалось, она утонула. / И еще одна, мраморной белизны дверь, когда-то мягко закрывшаяся за тобой, – ее прикрыли с той деликатной сдержанностью и & с тем вежливым равнодушием, которыми очень богатые люди, владельцы так называемых старых состояний, умеют отгораживаться от внешнего мира, как если бы эти их качества были непроницаемой защитной стеной; тот день безмятежно блаженствовал в ранне-золотистом солнечном свете, в его теплом дыхании распускались первые грозди жасмина и сирени, а белая галька под твоими ногами напоминала о променадах между надгробиями барочного некрополя. /

ОНА больше не появится на пороге, не выйдет на лестничную площадку, да и ты ведь не остановился – то есть лишил себя последней возможности еще раз посмотреть на НЕЕ. Ты слышишь собственные шаги, скрип старых деревянных ступеней, как раньше, много недель подряд, слышал шаги клиентов (в доме царит тишина, если не считать уже замершего звука закрывшейся двери и твоих шелестящих шагов), теперь ты уподобился всем тем безымянным мужчинам на полутемной лестнице, твоя рука скользит по перилам, внизу, как ты помнишь, они заканчиваются резной головой дракона или, может быть, льва; сквозняк, вторжение воздуха из Снаружи тем ощутимее, чем ниже ты спускаешься, потом ты ступаешь на исцарапанные, местами уже соскочившие со своих мест сине-зеленые плитки, заляпаные крошащимися комьями извести&грязи, а потом дверь подъезда распахивается в бледно-коричневый свет – : Как только ты выходишь в Снаружи, шумовые шлюзы открываются и ты сразу ощущаешь на себе цепкую хватку Города. С этого момента каждый опять существует сам по себе, каждый одинок.

II

Но в твоих снах: В твоих снах тебе приходилось встречаться с ним вновь и вновь: С ним, этим Толстяком, обладающим благозвучным тихим голосом..... И встреча ваша всегда происходила в одном и том же месте: В 1 из опустевших помещений, в одном из разрушающихся Домов=напротив, чей выхоложенный гнилостно-горьковатый запах, запах дерьма&пыли, царящий среди запустения похожих на скелеты лестниц, лестничных площадок & жилых помещений, ты уже и раньше, казалось тебе, ощущал у себя во рту: от одного только смотрения туда, как если бы эти опустевшие дома производили особую, свойственную только им материю, пребывающую в доселе неведомом агрегатном состоянии, главные признаки которого – тонкие как пыль скопища не поддающихся определению наслоений & и та затхло-безотрадная покорность судьбе, что, подобно плесени или разъедающей металл ржавчине, въелась в поры & трещины камня, в расщепившуюся древесину балок & половиц, и продолжает въедаться глубже&глубже, размягчая, превращая в крошку все твердое, еще ей сопротивляющееся; сопровождается это непрерывным потрескиванием или похрустыванием, которое, хотя и кажется безначальным и вездесущим, подобно незаметному набуханию & лопанью древесных почек весной, но здесь=внутри представляет собой нечто противоположное росту: отъятие всякого становления, некий негативный, обращенный вспять, к исчезновению, неудержимо прогрессирующий процесс изживания-себя, – итак, это сопровождается таким вот постоянным шумом, который, похоже, способен материализовать даже серо-коричневую полутьму, ибо он всасывает ее в себя со всех сторон & превращает, так же как и все материальное, в пыль&крошку; то есть, опять-таки, трансформирует в составные части уже упомянутого особого агрегатного состояния – так что, можно сказать, этот разрушительный процесс одновременно порождает и распространяет нечто вроде неудержимо расползающейся эпидемии..... : а потому все живое, остающееся Снаружи – звуки и шумы Города, – здесь=внутри неизбежно воспринимается как дающее о себе знать из дальнего далека; причем из такого далека, которое обусловлено не столько даже пространственной дистанцией, сколько хамски-смехотворной анахронистичностью всего-живущего, если смотреть на него с точки зрения Распада, из-за чего шумы эти обретают оттенок скандальности, напоминают мыльную пену подростковых восторгов, тогда как все сохранившееся Здесь=внутри приобретает значение дистиллята, или итоговой суммы всех шумных 1разовостей, подающих сигналы из-Снаружи, или того особого цветового тона, что возникает из смешения всех существующих цветов: оно так же, как этот тон, безразлично, так же безжизненно-банально и безгранично-опасно в своем опустошающем стемлении проглатывать, стирать & подавлять любые различия, любые, даже мельчайшие особенности живого, беззащитного: лишенная блеска СЕРОСТЬ, одинаково равнодушная ко всему, что не является ею. – Итак, ты уже и прежде много раз чувствовал это, снова и снова видел, выглядывая из окна, – но теперь, когда, спустившись с 5го этажа, от квартиры той женщины, и добравшись до 5го этажа пустого Дома=напротив, ты стоишь перед неплотно прикрытой дверью (замок не то удалили с помощью инструметов, не то просто выломали) – и медленно, словно защищающую глаза ладонь, сдвигаешь дверную створку – и твоим не защищенным глазам открывается панорама, которая 1ым делом, как смертельная борьба за живительный глоток воздуха, оставляет тебе только 1 чувство, которое не выразимо в словах и которое ты не способен осмыслить; И шок, который ты испытываешь от увиденного, заставляет тебя буквально окаменеть, как если бы посреди дня, проснувшись в собственной постели, ты внезапно увидел на своих ладонях размазанные полосы крови (хотя ты ни к кому не подходил близко, ни к кому не прикасался: И все же кровь у тебя на ладонях – как ты понимаешь, не твоя – Что ?!случилось – Это !не !сон –, и ведь никакой боли ты не помнишь, нигде на себе не находишь следов ранения, только на руках у тебя эта феноменальная кровь, которая – не твоя; и все это продолжает существовать как во сне, когда даже самые ужасные сцены не вызывают у видящего-сон ужаса, а только равнодушие или оцепенелое удивление, словно сам мозг предохраняется от наихудших травм – тех, которые наносит память, – посредством какого-то вещества наподобие адреналина); итак, в тебе сейчас присутствует только 1 – трезвая, блеклая, обычно не возникающая в сновидческих пространствах – мысль: !Никогда прежде не доводилось мне бывать в помещениях, похожих на это.....

И все же не чужеродность увиденного заставляет тебя медлить на пороге, не решаясь войти: скорее, напротив, впечатление, что все это тебе хорошо знакомо, даже привычно, но так деформировано, как если бы ты услышал, что кто-то посторонний говорит на свойственном тебе языке: каждое отдельное слово взято из твоего лексикона и привычно тебе, но с ним все обстоит так, как бывало раньше в те моменты растерянности и потери ориентации, повторявшиеся у тебя все чаще, когда ты, оказавшись в знакомом месте, где имеются обозначения улиц & прочие указатели, тем не менее не мог отыскать нужного направления (ты чувствовал исходящее из твоей головы ощущение неудержимого соскальзывания вниз, к которому ты в конце концов вынужден был безучастно приспособиться – без участия воли, ничего для этого не предпринимая: просто так получалось с тобой, как с небом получается, что оно голубое – –); каждая деталь тех пространств, куда ты попадал, была тебе знакома, но детали никак не желали складываться – в твоем сознании – в знакомый путь, не помогали этот путь опознать; то же самое происходит Здесь и Сейчас: Взаимосвязь всех отдельных частностей, наполняющих Эту Комнату, не порождает никакого смысла, или: порождает такой смысл, который ты не можешь постичь. Так что язык, будто бы свойственный именно тебе, состоящий из твоих слов, внезапно оборачивается чужим языком, о котором ты ничего не знаешь и который не понимаешь. Неким языком, прячущимся за маской твоего языка: !дунь и маска эта упадет.