если бы Чужак вдруг оказался одетым в бело-голубой халат. Ни единого слова так и не было сказано – только шорох ткани; его рот (губы плоские и женственно изогнутые) искривился в ухмылке, обнажив белесые волоконца пищи, застрявшие между зубами; одновременно, пока падали брюки, на нас повеяло густыми запахами тепловатого-жира & одеколона. Время года – «собачье лето»: тем не менее, на этом недоноске были белые кальсоны, носки в коричневую полоску, на подвязках, & майка с длинными рукавами, тоже белая, которая, тесно обтягивая жирный живот, придавала этому типу сходство со снеговиком (:я чуть не расхохотался – что было бы грубой ошибкой, как объясняла мне женщина, для человека, занимающегося таким бизнесом…..). И тут, как если бы Жирный казался самому себе таким же нелепым, каким его находил я, он, со своей стороны, разразился смехом: это был каскад пронзительных, отчетливых звуков, источником которых мог бы быть громкоговоритель в полицейской машине, – звуков похабных & фальшивых, как хихиканье субреток в варьете –: Смех оборвался так же внезапно, как начался. Странный посетитель снял очки И осторожно положил их на тумбочку возле кровати; сильные стекла поймали свет лампы И отбросили на деревянную поверхность 2 четких желтых полумесяца. Лицо, теперь лишившееся очков, казалось беззащитным и голым, как если бы в ходе косметической операции с него сняли кожу, глаза беспомощно смотрели сами-в-себя; потом, как бы опомнившись, Жирный опять взглянул в сторону женщины: Она поняла & начала раздеваться, я же по-прежнему стоял в дверях, прислонившись к косяку.
И ты смотрел, как женщина привычно раздевается, смотрел, как из падающих вниз облачений вырастает, тянется вверх нагая прямая спина, видел развертывающиеся лопатки и плечи, ягодицы, мускулатуру бедер, икр – И ее ступни, переступающие через мягкую ткань, будто выпархивающие из складчатого гнезда; и как она медленно, маленькими шагами, уходит: прочь от тебя, к этому Чужаку; – ты видишь все Пред-Ставление ее наготы (твое место в кулисах), все иллюзии, которыми она соблазняет: Его, ненавистного Чужака – чья телесная плоть источала эти запахи, тепловато-липкие, как от чана, полного потрохов –, А тем временем Чужак, одетый теперь только в длинные белые кальсоны, достал из кармана висевшего на стуле пиджака 1 музыкальный-CD. Его он теперь передал, выпучив глаза и полуоткрыв рот, женщине, которая – нагая – опустилась на колени перед проигрывателем-в-нижнем-отделении-тумбочки, чтобы вставить CD. !Этого, похоже, Чужак и ждал. Он стал лапать нагую, сводчато-выгнутую, разделенную теневой-линией спину женщины, косясь сквозь ее подмышки на грушевидные груди; И 1 движением сорвал с себя подштанники, потом высвободил маленькие толстые ступни из эластичных ножных манжет, вновь выпрямился позади присевшей на корточки женщины – короткие-жирные ноги напряжены, колени сдвинуты – и начал мастурбировать, суетливо теребя свой крошечный, свисающий меж толстыми пальцами член – : Но когда женщина, все еще сидя на корточках, обернулась, член был уже твердым –: а в ее руке оказался (как если бы она получила его в обмен на CD, от проигрывателя) кондом, который она и стала натягивать на член Чужака, напоминавший теперь удлиненную картофелину (и вздрогнувший от прикосновения – дрожь в силу законов перистальтики передалась жирному низу живота и потом волной побежала вверх, вверх, пока из разинутой пасти – в царившей до тех пор призрачной тишине этого точно рассчитанного, чисто механического действа – не вырвался 1ый звук: похожий на фрагмент икоты, бульканья, хныканья); – И тут же из темных орешеченных усилителей полилась первая музыкальная фраза: Ah la fede ti manca[40] : Ты, который так и стоял, прислонившись к дверному косяку, подобно приведению, забытому на этом древнем Празднике Мертвых, ныне инсценированном в честь Чужака, увидел, как он набросился на женщину, набросился грубо, демонстрируя собственную силу, ты увидел, как он схватил ее и швырнул под себя, на кровать, – Un bel di vedremo levarsi un fil di fumo sull’estremo confin del mare. E poi la nave appare[41] – кровать, заскрипев, качнулась под этой тяжестью, хмырь трахался зверски, будто хотел своим членом раздолбать тело женщины на куски – несколько раз он оглядывался через круглое-мягкое плечо на меня, как жокей во время заезда быстро бросает взгляд назад, на своих конкурентов (или как в детстве, много лет назад, одним субботним вечером, когда ты еще жил у своих приемных родителей & соседи, единственные, кто обзавелся собственным телевизором (гигантским бесформенным деревянным ящиком с экраном размером со школьную тетрадку: телевизор сразу после включения начинал вонять пылью&бакелитом, & все мужчины=технически-грамотные тотчас вскакивали со своих мест & начинали возиться с ящиком, правда, так продолжалось только до тех пор, пока он, ящик, был новым, а потом, в дальнейшем, корпус его просто теплел, но уже не раскалялся), пригласили вас & других соседей, по случаю этого своего нового приобретения, посмотреть вечернюю программу, и тогда как раз транслировали – в записи, – из 1 бульварного театрика, постановку одной-из-таких народных комедий (которые показывают до сего дня & которые с незапамятных времен балансируют на грани между глупостью и похотью –): Место действия – заштатный гарнизонный городок в Габсбургской монархии; и ты сейчас помнишь только 1 сцену, в которой неслыханно-жирный актер в облегающем костюме телесного цвета (собственно, в ползунках, которые должны были символизировать телесную наготу, но, поскольку этот костюм морщился дурацкими складками, актер скорее напоминал гигантского тряпичного мишку) халтурно изображал некоего ротмистра, Ритт-Майстера[42], который, сохранив от своей фантазийной униформы только пояс & шлем с поникшим и похожим на метелку-для-пыли султаном в качестве, будто бы, единственных предметов одежды (на самом деле эти аксессуары лишь дополняли костюм, имитировавший нагую кожу), сидел задом наперед на наряженной-под-кобылу – то есть прикрытой только бахромчатым седлом, стременами и уздечкой – статистке и, размахивая саблей & трубой, посреди тесных театральных декораций, пытался проскакать вокруг темного дубового стола, одновременно подавая сигнал к атаке (а вся не нужная для этого кафешантанного номера мебель – низкий шифоньер, напольные часы, сервант – была, так же как и обои, просто нарисована на тонких фанерных стенках, которые, словно они должны были наглядно продемонстрировать смысл выражения «так=что-окна-&-двери-задрожали», заметно подрагивали); причем этот Ритт-Майстер, догадавшись, что через замочную скважину за ним подглядывают хихикающая горничная & пристроившийся-за-ней=коридорный (который, со своей стороны, то и дело задирал юбки этой девицы выше ее задницы, открывая белые-кружевные-панталоны & подвязки, на что публика каждый раз отзывалась одобрительным визгом & аплодисментами (: подобные театральные эпизоды и сегодня, как тогда, лишены какой-бы-то-ни-было прелести, своеобразия и вдохновенного порыва, актеры просто разыгрывают их по определенным правилам & по знаку, поданному помрежем, и как каждой=любой обнаженной статистке на любой театральной сцене мира присуще что-то кукольно-неэротическое, бутафорски=искусственное, нечеловеческое: так и в тот раз, когда телезрителям демонстрировали эти панталончики, эти подвязки, эту неправдоподобную «обнаженную» кожу : все это не вызывало никаких иных ассоциаций, кроме как с черными нарисованными линиями на светлых бакелитовых ляжках куклы-манекена в витрине текстильной лавки)); так вот, этот Ритт-Майстер, не слезая со своей наряженной-под-кобылу статистки, вдруг торжествующе оглянулся на дверь – с такой же ухмылкой, с какой в другой сцене, играя в карты, мошеннически выкладывал на стол крапленых тузов – : Благодаря чему все халтурщики=комедианты в этот момент снискали у публики (которая в результате 1 движения кинокамеры как раз появилась на серо-голубом мерцающем телеэкране; в полутьме зрительного зала, в рассеянном свете, распространявшемся от-ярко-освещенной-сцены=вниз, отчетливо видны были только первые ряды тесно прижавшихся друг-к-другу пиджаков и шелковых-блузок с перламутровыми- пуговками & сверкающими-брошками, ведь именно так любят наряжаться «на выход» жители маленьких городков и американцы, – ну и еще лоснящиеся, как шкурки окорока, лица женщин&их- мужчин: глаза и рты глупо-похотливо распахнуты, визг&хрюканье, волны смеха, в качестве акустических оргазмов, & сучение-ногами, посредством которого зрители, оставаясь на своих местах, неосознанно имитировали происходящее на сцене) – снискали, в качестве одобрительного отклика, такие громко-плещущие рукоплескания, что казалось, эти руки плещутся в мисках, до краев наполненных жирным бульоном) – Poi la nave bianca entra nel porto, romba il suo saluto. ?Vedi: E !venuto[43] – (и сейчас ты вспоминаешь, как выглядела та соседка/рядом/с-тобой на тахте, запах теплой кожи этого сорокасемилетнего эльфа, этой полнотелой красотки, которая каждое воскресенье ходила вместе с твоей приемной матерью к утренней католической мессе, не пропуская ни одного раза, и которая в тот момент, сидя рядом/с-тобой на тахте, казалась выхваченной прямо из крошечного телеэкрана & перемещенной в эту тесную комнатку в качестве полномочного представителя театральной публики, ведь она и одета была точно так же, как те=там в полутемном зале,
