(с внутренней нервозностью, однако с-отсутствующим-видом & незаметно) онанировать через карман своих брюк; & чуть позже сквозь звукопроницаемую стенку этого старого дома я уже слышу знакомое гортанно-рахитичное стаккато чужого напряженного дыхания, как если бы кто-то там двигал мебель или перебрасывал лопатой уголь, – сперва тихое, потом становящееся более громким&требовательным, & потом превращающееся во внятные звуки, выкряхтываемые через регулярные промежутки времени: внезапно, резко, наступает Аут; & потом я слышу осанистый скрип кровати, щелканье зажигалки 1раз 2раза (если полчаса еще не прошли); наверняка светлокрасно вспыхивает за стенкой, в темной комнате, кончик сигареты и тихонько похрустывают табак & бумага; затем – шумный выдох из чужой глотки, похожий скорее на шипение, пренебрежительный & удовлетворенный: хорошо, мол, что все уже позади; запах пота, который на несколько мгновений оккупирует пустоту комнаты, насыщенную дымными арабесками & мутно-голубыми сигаретными привидениями; иногда – голоса (приглушенные, осторожно озвучивающие лаконичные фразы, с покашливанием, почти смущенным, как если бы Неизвестные Посетители теперь подыскивали в чужом для них языке слова, чтобы извиниться за только что имевшее место мучительное недоразумение); но как правило – ничего, ни 1ного слова, только шарканье босых ног, только спешное & с-шершавым-шуршанием трение ткани о кожу; молнии энергичный хруст – все, застегнута; пиджак-плащ-сумка: !Чао; поворот дверной ручки, шаги по коридору, дверь-в-квартиру открылась закрылась – И гулко топающие (внутри еще теплые) ботинки уже спускаются по старым деревянным ступенькам.
Если не считать короткого момента перед открыванием двери: глянуть в глазок, чтобы убедиться: не Толстяк….., не агрессивный-пьяный и не очевидный-психопат, я этих-посетителей, можно сказать, не вижу. Их появление & исчезновение инсценируется в манере криминальных фильмов пятидесятых годов, где, когда уже в самом конце, перед развязкой, которая всегда проясняет случившееся, будучи апофеозом полиции и: интеллекта, таинственный преступник должен наконец появиться на сцене, в кадре всегда оказываются лишь фрагменты его тела – 1 рука, 1 нога; либо, из-за параноидального освещения, видна только длинная тень на стене, вскоре вновь исчезающая из поля зрения камеры; то есть преступник присутствует, оставаясь невидимым (а сопровождающая эту сцену музыка вдруг замедляется, становится мрачной, тревожной, так что можно не сомневаться: у всех, кто наблюдает это жутковатое зрелище – появление персонажа, в котором теперь нетрудно распознать преступника, – свойственное нам всем инстинктивное влечение к убийству & расчленению властно заявит о себе, и в конце картины заслуженную кару злодея зрители воспримут с восторгом, как празднующие свой триумф диктаторы).
Поначалу эта твоя лишь по видимости ясная роль пролетарского сутенера-на-Востоке & недобровольное, но неизбежно вытекающее из нее слуховое-со-присутствие при всегда одинаковых процедурах, происходящих в соседней комнате, забавляло, даже веселило тебя, напоминая, как ты, еще будучи подростком, в бассейнах и спортивных комплексах заглядывал поверх перегородок в кабинки, где переодевались девочки, – и воодушевленно=испуганно, хотя и не без удовольствия, в этом чуждом тебе пространстве, которое ты видел сверху, в сокращенной перспективе, превращавшей обнаженные тела в светлые бесформенные комки, различал – наконец – эту белокожую плоть, с каждый раз почти одинаковыми темными кустиками между клинообразными, как казалось смотрящему сверху, ляжками –, – правда, ощущение зачарованности от подобного войеризма, как и от прислушивания к шумам, сопровождающим траханье чужих тебе людей, с годами, естественно, выветривается под воздействием сквозняков времени, так что теперь в процессе такого- подслушивания/у/стены ты часто – можно даже сказать, регулярно – засыпал : То же самое, еще прежде, получилось и с твоим отношением к письмам, оставленным или забытым – чужими знакомыми неважно-кем – на столах, в выдвижных ящиках или между книжными страницами; такие письма и сейчас иногда попадаются тебе на глаза, но теперь ты воспринимаешь их так, как если бы они были не представляющей ценности, небрежно брошенной куда попало одеждой – : – У тебя не возникает ни малейшего интереса к этим расфасованным по пакетикам обрезкам словесной тесьмы, к этому чернильнострочному драматизму, отмотанному – в лучших своих образцах – с тех же катушек, что и драматизм театральных пьес: Руди любит Эрну – но тут появляется Пауль – Нет, сегодня, даже если меня будут принуждать, я не стану читать подобной ерунды. И точно так же, хотя я по-прежнему слежу, чтобы никто из посетителей не причинил женщине никакого вреда, я теперь воспринимаю шорохи из Той Комнаты просто как усиливающийся & затихающий уличный-гул; как второстепенные шумы, которые, с крошечными интервалами, размечают цезурами акустические потоки, сводчато изгибающиеся над городом Берлином и образующие гигантский купол грохота&шума…..; иногда оттуда, из Той Комнаты, доносятся даже звуки смачных поцелуев, которые тут же растворяются в пустоте, подобно лопающимся болотным пузырям: потому что время от времени попадается дуралей, который не знает или не желает считаться с тем (может быть, в самом деле забывая, кого он в данный момент обрабатывает), что проститутки никогда не позволяют клиентам целовать их в губы, – и порой я слышу поцелуи таких-дураков –: А женщина энергично откидывает голову, уклоняясь от жадных ртов со слюнявыми губами, & мне слышно, как она быстро&сердито говорит: Только !не в !губы В !губы ты меня ! не – И потом возобновляются обычные шорохи, напоминающие тот шум, который производит, поспешно поглощая пищу, какой-нибудь едок возле уличного ларька, стоящий в одиночестве у шаткого столика и запихивающий в себя fastfood с таким отсутствующим видом, будто ему и в голову не приходит, что у кусочков мяса, с которыми соприкасаются его губы&зубы, имеется какой-то вкус – :Ты, видимо, просто уже не можешь допустить, чтобы чье-то поведение тебя оскорбляло, да и сам не чувствуешь неловкости из-за других людей – из-за их поступков, или слов, или мыслей (:именно в такой естественной последовательности); у тебя не возникает ни желание извиниться, ни чувство стыда, ни потребность посмеяться над другими, даже на это ты больше не способен….. Вероятно, ты еще не насмотрелся на человеческое дерьмо – иначе не мог бы не верить в хорошее, присущее тем же людям.
За стенкой, в соседнем помещении, пока не слышно !никаких обычных шумов….. ?!Что же это за посетитель такой – этот умник, который пробирался по коридору, нащупывая путь неестественно белыми, с россыпью коричневых веснушек руками, будто обрызганными говном –: неужто в самом деле ?слепой. ? Требуется ли слепцам больше времени на подобные вещи….. Ты только теперь замечаешь, что уже давно, прижав ухо к охряно-желтым обоям, как бывало в 1е дни твоего – ну, признайся спокойно: заточения=здесь внимательно прислушиваешься к происходящему в Той Комнате – : однако слышишь только невнятные осколки шумов, шорохи-черепки, которыми швыряется далекая от тебя жизнь этого дома: вот диктор программы новостей талдычит свою хренотень, свистит чайник, хозяин чайника обращается к собаке, выдающей в ответ стандартную гав-гав-тираду (примитивную смесь неоправданных требований & хныканья, которая всегда напоминает тебе о людях, из-за чего ты и не выносишь собак); И после того, как все это затихает, & в промежутках между новыми шумами, когда ты задерживаешь дыхание, в тишине – шум твоей собственной крови –:– Похоже, там-за-стеной не происходит вообще ничего. ?Или же в этом тихом, нарастающем&спадающем шуршании все-таки есть еще что-то, кроме шороха твоей крови: ?шелест долгой беседы ?там=по-ту-сторону ?за-стенкой, в Той Комнате, уже поглотившей так много шепотов звуков шумов. Темнотекущее, графитноцветное бормотание & светлосерая пена слов, этот-вечер=эта-ночь как Тогда моя Первая=здесь: Ночь Долгих Разговоров : мало верится, что может выйти что-то хорошее из таких тихих проникновенных бесед: !определенно нет. Уверен я также в том, что она, эта женщина (которая в силу своей профессии обязана впускать в себя, среди прочего, и чужие слова), при каждой попытке овладеть ею таким необычным способом опять обретает этот особенный взгляд: будто ее глаза когда-то давно расширились от удивления и с тех пор, застыв в этом положении, неотступно смотрят на говорящего, как экран, поверхность которого способна вобрать в себя, отразить, растворить и потом отбросить в забвение любое событие – –
Ведь именно такими были глаза этой женщины, которые ты в тот вечер, уже в 1-е мгновение вашей встречи, увидел сквозь распахнувшуюся дверь (свет из коридора, упав на темную лестничную площадку, прикинулся манящей светло-желтой тропой), увидел как самое 1-е, обращенное навстречу=тебе – : глаза, словно пойманные в осеннее световое мерцание, в каком-то смысле воплощающие упорство, необходимость оставаться на месте, здесь=в этом доме & в этом городе, а рядом – 12-летняя девочка, дочь, – : необходимость переждать какое-то трудное время, которое даже не кажется ей худшим, чем то, что было прежде, – лучшим, впрочем, тоже не кажется,
