поскольку она, по всей видимости, уже давно утратила способность воспринимать свое бытие как поездку по туннелю, о котором известно, что он, как любая ночь, рано или поздно будет иметь конец = свет; – ведь взгляд женщины выражает именно это: догадку, что не будет никакого конца сумеркам, никакой настоящей перемены, которую стоило бы ждать, которой можно было бы терпеливо дожидаться; это даже не фатализм жертв-кораблекрушения & флегматиков; скорее – всматривание в череду часов-и-дней-и-лет, воспринимаемых вне каких бы то ни было представлений об упорядоченной последовательности, так что ей остается только смотреть на них, как если бы она глядела из окна поезда на проносящийся мимо, чужой ландшафт: скандируемый в ритме светло-коричневых телеграфных столбов, с внезапно показывающимися неуклюжими домиками, мусорной свалкой, селом – светло-красным, кирпично-ярким посреди освещенной полуденным солнцем зелени; и с долго тянущимися аллеями, отдельными группками деревьев – косматыми лапами черно-зеленых лесов-хищников, которые бросаются за ней вдогонку; и эти пейзажи, окутанные серой кисеей пыли, так же по-осеннему просветлены, недвижны, тихи и открыты, как глаза или как взгляд этой женщины, с ее почти природным упорством, с давно вышедшей из моды решимостью – ничего не предпринимать, а только смотреть, смотреть, оставаясь в этой комнате, где она час-за-часом оказывается во власти воняющих потом, алкоголем & гнилостной-слюной самцов, которые приходят сюда именно для того, чтобы овладеть ею, и которым я должен открывать дверь; самцов, которые чуть позже с хрюканьем, повизгиванием & хрипом выпускают семя в растянутые, пахнущие резиной&тальком кондомы (многие из этих-мужчин сразу же после соития спешат в сортир, попuсать, & наверняка думают, что кондом, который они там бросают, сам собой исчезнет, смытый струей воды, но в действительности он еще какое-то время плавает в унитазе, словно дохлая рыбка, в качестве атрибута здешнего запустения); эти-мужчины затем очень быстро улетучиваются, как удовлетворенное – на данный момент – желание, чтобы потом возвращаться вновь и вновь, в меняющихся, но давно уже неразличимых обличьях, в сопровождении всегда одних-и-тех-же типично мужских испарений – потных рубашек, пиджаков, зловонных носок, от которых резко & зооморфно перехватывает дыхание; к этому примешиваются еще и те особые запахи, давно въевшиеся в поры их одежды & кожи, которые они приволакивают с собой как напоминание о своей профессии: специфические запахи служащих- контор&банков, день-деньской протирающих штаны за письменными столами; или – продавцов & кельнеров с вечно потеющими ногами; или – пролетарских «белых воротничков» всех наций, их напомаженных волос; или – обретающихся на задворках плебеев с обломанными черными ногтями: бедолаг, от которых за версту разит табаком-чесноком&смазочным маслом, либо просто нестираным, слишком-долго-носимым=грязным мужским бельем и которые под своей коростой попеременно потеют & мерзнут, подобно гриппозным больным; Все это в конечном итоге сводится к смешаному аромату сигаретного-пепла пива & жаренной-картошки, который, будучи постоянным атрибутом выдыхаемого воздуха, облачками вырывается изо ртов – & в качестве, так сказать, второй кожи обволакивает нездоровые, разрушенные профессиональной деятельностью «непроветренные» тела, бледные словно рыбье брюхо; тела, которые осторожно-неуклюже – или: самоуверенно & так грубо, как если бы они были брошенными на постель мешками с углем – трепыхаются рядом с этой-женщиной & на-ней, в стандартном получасовом акте соития (со-временем, прислушиваясь/у/стены, я научился различать все его стадии, так же как с 1го взгляда понимал, что и очередной клиент относится ко все тому же 1 типу), – и вторжения которых в нее, эту женщину, с парадоксальностью, присущей природным законам, всегда порождают в ней и все больше&больше усиливают только ту=самую несгибаемую волю к терпению, что побуждает ее оставаться здесь, далеко очень далеко от Себя, покоряясь, с усталостью и неизменной сосредоточенностью, некоему трудно определимому долгу, как его могут ощущать именно женщины, по отношению, скажем, к своему нелюбимому ребенку; – & при этом ею всегда движет только Одна, неотступная Забота: страх перед злодеяниями Толстяка….. который, в чем она непоколебимо уверена, покушается на такую-ее-жизнь, хочет окончательно уничтожить ее и ее ребенка. И она верит в это так же упорно, как если бы была 1им из тех персонажей ветхозаветных – отчасти трогательных, отчасти чудовищных – историй, что верили в неодолимость Фатума & Греха, двух сил, которые под сияющей синевой архаического неба, возникая из скудной каменистой почвы тогдашнего вот-бытия, во-всякое-время & неожиданно хватали этих жалких людишек за ноги, обрушивались на них как семь египетских казней, чтобы, сперва подвергнув их & всех-их-родичей тем вдохновленным ревностью, мелочно-садистским испытаниям, которые никто и никогда не может выдержать, не став душевным & телесным калекой, затем втянуть в водоворот безвозвратной деградации & окончательно погубить…..
В один из таких сумеречных предрассветных часов – сквозь закрытые шторы уже просачивался прохладный свет, но он пока еще с трудом расшифровывал очертания предметов в твоей комнате – ты впервые переспал с этой женщиной. Она вошла и, не произнеся ни слова, легла рядом (а я, в постели, уже пару часов не смыкал глаз, так как давно потерял способность погружаться на целую ночь в благодатную темную заводь сна); И вот рядом с твоим лицом – отрывистые, будто под одеялом проборматываемые слоги, с вплетенными в них остатками ночных, обволакивающих, уютных теней; те самые издаваемые каждой женщиной звуки, которые неотделимы от такого рода ситуаций, которые не образуют настоящего слова, а скорее представляют собой акустическое прикосновение, повторяющуюся музыкальную ноту, и, можно сказать, рождаются непроизвольно, сами собой; когда при ее появлении ты поднял голову, очнувшись от своего злосчастного полубодрствования, она протянула руку – и обняла тебя за шею – тонкое кимоно, которое было на ней, распахнулось и, раскрываясь все шире, от пупка вверх, до самого горла, позволило тебе увидеть сквозь воспалившиеся от бессонницы веки ее обнаженное тело, очень светлое в телесно-теплом, профильтрованном сквозь мягкие шторы свете, и груди, которые напоминали молочного цвета плоды; а потом кимоно с шелково-искристым хрустом соскользнуло на пол – и ты вдохнул запах ее уже согревшейся кожи; твой рот отыскал ее соски – они были на вкус как нежные женские грезы – и плечи, и артерию, бившуюся у нее на шее, и ее губы, которые тотчас приняли форму твоего рта; – а потом были ее руки, и кончики пальцев, и кожа, и потрескивание курчавых волос, и твои будто окоченевшие от холода пальцы, неловкие, запинающиеся, словно они заново учились трогать, как заново учат забытый иностранный язык; И что-то темное, влажное, И 1 раз ночной шепот – ты должен делать это бережнее не так как другие послушай попробуй-ка ртом тогда сможешь показать на что ты способен – :И кончик моего языка осторожно прикоснулся к губам женского лона – ощутил вкус ее плоти, вкус корицы, рдяно-пряный, а потом, в шелковисто-влажном нутре, по-дневному теплом, – еще и привкус трав земли соли –.– И позже ее тело, светло распростертое, плавало в утреннем свете – руки заломлены за голову – и светел был взгляд, устремленный прямо на тебя и дальше – она : я, совсем близко друг к другу – –
Посетитель, человек лет-пятидесяти=уже-немолодой – тело как плотный шар из плоти кожи & жира, голова, похоже, без всякой шеи, а лишь посредством жирового валика прикреплена к округлым плечам, однако лицо на удивление узкое и на висках приплюснутое, подбородок вяло свисает вниз – по- лягушачьи таращился на нас сквозь сильные стекла очков все время, пока излагал нам свои пожелания; он их несколько раз настойчиво повторил & не забыл подчеркнуть, что платит !тройную цену: а потому, мол, я должен наблюдать, Как он –. Этот тип (хотел казаться тебе) был разжиревшей копией последнего на Востоке главы-государства&партии: и вместе с тем смахивал на мерзкого проводника, пристающего к школьницам, которые едут в поезде, с непристойными предложениями. Уже раздеваясь, он потребовал, чтобы мы, женщина и я, неотрывно смотрели на него, но ни один из нас не должен был до него дотрагиваться, не мог даже стронуться-с-места: нам полагалось стоять как застывшим куклам, будто мы скованы колдовскими чарами, обездвижены, впали в столетний сон, о котором рассказывается в известной сказке: Только он, Жирный, оставался живым и подвижным, не подвластным никаким чарам, – он подошел к женщине, оценивающе, будто скототорговец, ощупал ее грудь, ягодицы, задрал ей юбку & жадно зыркнул туда –, указательный палец вбуравил глубоко в промежность (женщина не пошевельнулась) – потом обстоятельно его обнюхал и, не произнеся ни слова, отошел в угол; остановился у торшера &, прежде всего, медленно спустил брюки – скомканный низ рубашки, распрямившись, накрыл ему колени, как
