Влача серебряную шпору По многоцветному ковру. В пролеты лестницы парадной Как гром ступенчатый падет И молодо и беспощадно В альбоме пыльном пропадет — Мы резво бегали когда-то, Теперь мы ходим кое-как, — Коробит грубая заплата Наш подозрительный башмак. В пылу хозяйственной заботы Мы сами клеим каблуки, И, в общем, нет у нас охоты Считать сапожные стежки. Но бойко в утра молодые Мы забегаем в тот подвал, Где классик в сапоги худые, Как гвозди, годы забивал — О, полно, полно, — ты ли это, На всё глядевший свысока, Жестоким званием поэта Уже уколотый слегка? Что в памяти моей осталось От мелких и случайных встреч? Лишь день-другой, — и эту малость От перемен не уберечь. Глядишь — и Кишинев погромный Сверкнет в читальне городской Овидия слезой огромной, Влюбленной пушкинской строкой — Еврейский мальчик в шляпе рыжей, Философ в узком сюртуке, Мечтая робко о Париже, Прошел сквозь память налегке. Он растворился без остатка В голодных и счастливых снах, В высоком мире беспорядка, В подземных встречных временах. Давно ли мы в тетрадях школьных Осмысливали кое-как Несовершенство рифм глагольных, И Цезаря, и твердый знак. Но с первой сединой, впервые, Жить начиная со складов, Мы потекли на мостовые Всех европейских городов. И выпал нам Париж на долю Виденьем нищенской сумы. Меняя рабство на неволю, С ним жребий разделили мы. Париж без уличного смеха, Без карусели огневой, — Расстрелов яростное эхо На присмиревшей мостовой. Париж залег в мансарде грязной, Храпит на койке раздвижной, Беспечный свист и смех развязный За подозрительной стеной. Молчат предместья боевые, В фабричном прячутся дыму, — Мигают фонари кривые Сквозь историческую тьму. Но Сены легкое дыханье И нежный шелест облаков Еще хранят очарованье В архиве тлеющих веков. И узнавая, вспоминая, Определяя меру зла, Старик с кошелкой, чуть хромая, Как мышь скользит из-за угла. Лукавых истин позолота С рассудком трезвым не в ладу, — Всю ночь прилежная охота Идет на желтую звезду. Одни сердечные биенья Чуть различимы в тишине, — В железных касках сновиденья Разгуливают по стране. Дневная птица присмирела, И рыба отошла на дно, Одна Рахиль сидит без дела, Часы стучат — ей всё равно. Перина как душа разрыта, Всё вывернуто до костей, — Солдат на кухне деловито Считает вслух ее детей. Голубоглазый, красногубый,
