Широкоплечий и прямой, Он сел для важности сугубой На стул заведомо хромой. Он вынул книжку записную И добросовестно строчит, — Ночь подошла к нему вплотную, В затылок дышит и молчит. Он длинный список увеличит Еще на несколько имен, — Вот сверил счет и пальцем тычет, — Ревекка, Сарра, Аарон — Продажной совести уколы, Молчанье совести живой, — По существу — все люди голы На самой людной мостовой. Фотограф бурь неосторожный, Я жизнь снимал со всех сторон, — Чужим лицом и кличкой ложной На пленке проявился он. Но, изучая снимок свежий, Я постепенно узнавал Мой дальний городок медвежий, Парад воскресный и подвал. Так входит юность на прощанье В заглохший и пустынный дом, Где пышно разрослось молчанье Тяжелолиственным плющом. И распахнув навстречу двери, С сердечным содроганьем ты Глядишь и веря, и не веря На друга милые черты. Он приходил ко мне украдкой В беспуговичном сюртуке, Мы пили чай не очень сладкий, Настоянный на порошке. От исторического шума Уже оглохший на сто лет, Я спрашивать привык угрюмо И пылкий получал ответ. Косноязычный от волненья, Локтями намечая крест, Он робкой пластике сомненья Предпочитал ударный жест. Но иногда, устав от спора, Он руки подымал без слов, — Так подымают свиток торы Над бурным выплеском голов. Мы подружились понемногу, Неторопливо, навсегда, И, приближаясь к эпилогу, Листали наново года. В час сумерек и расставаний Мы собирали на ходу Цветы больших воспоминаний В воображаемом саду. Два имени и два народа, Как руки, тесно сплетены В печальном возгласе — Свобода — И в утверждении — Равны. — Среди развалин древней славы, Среди кладбищенских красот Мы продолжали верить в право Всех человеческих высот. Мечтатели, враги порядка, Взрыватели морских пучин, — Их убивает лихорадка Души, горящей без причин. Приходят боги и уходят, Но остается трудный путь. На нем как овцы годы бродят, Чтоб стать эпохой где-нибудь. Закон железный нарушая, Безумец двинулся в поход, Но в сумерках рука большая Безумный закрывает рот. Конец без музыки парадной, Без утешительных венков, — Лишь крови сгусток беспощадный В соседстве шейных позвонков. Он умирал в тюрьме особой, Изъеденной со всех сторон Такой неукротимой злобой, Что выжить и не мог бы он. Наследник славы европейской, Венгерской и иных корон, И я сошел в вертеп еврейский За право умирать как он. За право пожимать отныне Любую руку без стыда
