теперь спокойнее в надежде уцелеть.Сокрытые от нас травой забвенья,давно забытые названья и объекты,в сиянии его воодушевленьявернулись к нам в их драгоценном блеске:все игры, что бросаем мы, взрослея,смешившая нас непристойность звуков,в уединеньи корчимые рожи.Он хочет большего от нас: свобода —суть одиночество; он бы сложил чужиеполовинки, на что нас разбиваетв благих намерениях наша справедливость,развил бы остроумие и волю —имущество прилаженное намилишь для бесплодных диспутов, сынам жевернул бы гамму чувств их матерей.Но более всего ему хотелосьв нас вызвать жажду к тайнам темноты,не только из-за игр воображенья,что с легкостью дарует ночь; ей нашанужна любовь: с печальными глазамиее гонимые прелестные исчадьяв немой тоске нас ждут и умоляютих в будущее повести с собой,что в нашей власти. Им была бы радость,как он, служить на ниве просвещенья,превозмогая крик толпы: 'Иуды!',как он терпел, и терпят все, кто служит.Умолк глас разума. Над дорогой могилойодето в траур Импульса семейство:скорбит о нем градостроитель Эрос,рыдает анархистка Афродита.
Сегодня выше мы; напомнил этот вечерПрогулки по безветренному саду,Где в гравии вдали от ледника бежит ручей.Приносят ночи снег, и воют мертвецыПод мысами, в их ветренных жилищах,Затем, что слишком легкие вопросыЗадал Противник пустоте дорог.Мы счастливы теперь, хоть и не рядом,Зажглась долина огоньками ферм;На мельнице замолкли молотки,И по домам расходятся мужчины.Рассветный шум кому-то даст свободу, но неЭтот мир, что не оспорить птицам: преходящий,Но в данный миг в согласии с тем, чтоСвершилось в этот час, в любви иль поневоле.
Одновременно и почти беззвучно, Внезапно, произвольно, на рассвете,Во время хвастовства зари, ворота В сокрытый мир распахивает тело:Характера и разума ворота, Слоновой кости и простого рога.[212]
