Поначалу лорд Мустор рассвирепел, когда Ваэлин отказался остановить погребение трупов, и принялся во всеуслышание орать, что крепость его и что он в своих землях полновластный владыка. Когда Ваэлин коротко ответил, что он служитель Веры, а потому не подчиняется слову владыки фьефа, Мустор умолк и сердито надулся. Воззвав к принцу Мальцию и получив в ответ лишь суровый неодобрительный взгляд, Мустор удалился в покои своего убитого брата, куда велел принести значительную часть винных запасов, что хранились в подвалах цитадели.
В Высокой Твердыне они провели еще восемь дней, с тревогой ожидая вестей об окончании войны. Ваэлин не давал своим людям сидеть без дела, занимая их тренировками и постоянными вылазками в горы. Солдаты почти не роптали, боевой дух был высок благодаря победе и трофеям, добытым в цитадели и снятым с трупов. Пожива была невелика, однако же утолила извечную солдатскую тягу к добыче.
– Дайте им одержать победу, набить карманы золотом и время от времени переспать с бабой, – сказал Ваэлину сержант Крельник как-то вечером, – и они будут следовать за вами вечно!
Как и обещала сестра Шерин, Алюций Аль-Гестиан быстро оправился. Он очнулся на третий день и благополучно прошел простую проверку, показывающую, что его мозг не получил необратимых повреждений, хотя он совершенно не помнил ни самой битвы, ни того, как его ранили.
– Так он, значит, убит? – спросил он у Ваэлина. Они стояли во дворе, глядя, как солдаты строятся для вечерних занятий строевой подготовкой. – Узурпатор?
– Да.
– Как вы думаете, это он вручил Черной Стреле те пропуска?
– Не знаю, как еще они могли попасть к нему в руки. Похоже, прежний владыка фьефа готов был на многое, чтобы уберечь своего сына.
Алюций плотно закутался в свой плащ. Ввалившиеся глаза делали его похожим на старика, глядящего из-под маски молодого человека.
– Столько крови пролито из-за пары писем… – он покачал головой. – Линден бы расплакался, если бы это увидел.
Он сунул руку под плащ и отцепил от пояса короткий меч Ваэлина.
– Возьмите, – сказал он, протягивая меч вперед рукоятью. – Больше он мне не понадобится.
– Оставьте его себе. Это мой подарок. Пусть будет вам напоминанием о том времени, что вы провели в солдатах.
– Не могу. Король вручил его вам…
– А я вручаю вам.
– Я не… Не следует отдавать его такому человеку, как я.
Видя, как мальчик сжимает рукоять меча, как дрожат у него пальцы, Ваэлин вспомнил красную жижу, которой был покрыт клинок, когда его вытащили из-под кучи трупов у ворот. «Лицо битвы всего уродливее, когда видишь его впервые».
– Есть ли тот, кто более достоин этого? – сказал Ваэлин, положив руку на рукоять и мягко отведя ее от себя. – Вернетесь домой – повесьте его на стену. И пусть висит. Обратно я его не приму.
Юноша, похоже, хотел было сказать что-то еще, но промолчал и повесил меч обратно на пояс.
– Как вам будет угодно, милорд.
– Вы напишете об этом? Стоит оно поэмы, как вы думаете?
– Оно наверное стоит сотни поэм, но вряд ли их напишу я. С тех пор, как я очнулся, слова уже не приходят ко мне сами, как когда-то. Я пробовал. Я сижу с пером и бумагой, но ничего не выходит.
– Человеку требуется время, чтобы оправиться после ранения. Отдыхайте и ешьте вволю. Я уверен, что ваш дар вернется.
– Надеюсь… – мальчик слабо улыбнулся. – Может быть, я напишу Лирне. Уверен, что для нее слова у меня найдутся.
Ваэлин, которому тоже было что сказать принцессе, кивнул и переключил внимание на солдат, спустив внезапно охвативший его гнев на человека, который в оборонительном строю слишком высоко
