Я попросила Эдварда съездить со мной, но он отказался, говоря, что ему слишком много задали на дом уроков. Я немного испугалась, что мне придется ехать одной, но не хотела спорить или придавать этому слишком большое значение. Учитывая, что у меня не было выбора, мне пришлось смириться, и, собрав все свое мужество в кулак, выйти из дома и сесть за руль машины. Мне потребовалось некоторое время, чтобы отважиться просто завести ее, впрочем, гораздо меньшее, чем чтобы попытаться тронуться с места, но после отчаянных молчаливых уговоров и увещеваний, я, наконец, решилась отъехать от дома Калленов. При попытке втиснуться на огромную парковку перед универмагом у меня чуть не началась паническая атака, и мне пришлось позвонить Эдварду, чтобы он помог мне успокоиться. Я боялась, что он расстроится, когда услышит мой задыхающийся голос и невнятную речь, будто я пьяная, но он был очень терпелив и разговаривал со мной почти на протяжении всей моей вылазки в магазин. Мне это очень помогло, и я быстро прошлась через торговый зал. Он повесил трубку, когда я подошла к кассе расплатиться; я нервничала, ведь впервые самостоятельно использовала кредитную карточку и расписывалась на чеке за саму себя, но – на удивление – я со всем очень хорошо справилась.
Сказать, что я гордилась собой – было бы преуменьшением. Я еще ни разу в жизни не испытывала такого чувства удовлетворения, и мне было немного жаль, что то, что другие люди делают практически не задумываясь, для меня являлось чем-то большим и важным. Эдвард сказал, что гордится мной, и в его голосе я услышала радость, которая лишь усилила мою.
В свои следующие поездки я справлялась уже самостоятельно. Эдварду больше не приходилось отвечать на мои взволнованные телефонные звонки, чтобы успокоить меня, но это произошло лишь после того, как я перестала волноваться и принимать происходящее слишком близко к сердцу. Я по-прежнему боялась ездить куда-то одна, но с каждым разом мне становилось все легче и легче.
Из размышлений меня вывели громкие проклятия Эдварда.
– Ну что за гребаный вопрос? Какое отношение имеет проклятая шестнадцатая буква греческого алфавита к математике? Что это за дерьмо?
– Пи? – вырвалось у меня.
При звуке моего голоса он подпрыгнул от неожиданности и повернулся ко мне, сощурив глаза. Я предположила, что он не знал о том, что я стояла у него за спиной.
– Ты только что спросила меня, не хочу ли я кусок чертова пирога (1)? – переспросил он.
Я смущенно нахмурилась.
– Вообще-то нет. Шестнадцатая буква греческого алфавита – Пи, и в математике она обозначает число Пи, – пробормотала я.
Он некоторое время с удивлением смотрел на меня, очевидно, пытаясь понять то, что я ему только что сказала.
– Да? – спросил он, я кивнула. – Что ж, спасибо за это шизанутому Алексу Требексу. А он, случайно, не говорил тебе, во скольких пьесах Шекспира есть призраки? Потому что я не могу отыскать это дерьмо.
– Сколько призраков или сколько пьес? – переспросила я.
Он посмотрел на меня, а затем заглянул в книгу.
– А есть разница? – смущенно спросил он.
– В четырех пьесах в качестве действующих персонажей есть призраки, но в одной из них их двое. – Сказала я, заикаясь.
Он перевел на меня удивленный взгляд.
– Ты вправду знаешь чертов ответ? Господи Иисусе, Белла, – пробормотал он. – Ты бы могла делать за меня домашнюю работу и тем самым помогла бы мне избежать многих проблем,
Я покраснела, а он усмехнулся.
– Полагаю, я не так уж много и знаю; только то, что видела сама или о чем мне рассказывали. И если я бы делала за тебя домашнюю работу, то как бы ты тогда научился чему-нибудь?
Он пожал плечами.
