— Как прошлой ночью? — яростно прошипела я.
— Ах, да. Что же, она оказалась прекрасным подкреплением, — улыбнулась Левеза. — Тем более что вчера я осталась в одиночестве.
Она глянула мне прямо в глаза. Смысл ее слов был очевиден.
— Если они так ценят жизнь, почему же утащили Кауэя? — выпалила я, мгновенно пожалев о собственной опрометчивости. Но я слышала, как она спрашивала об этом Кошку, и теперь тоже хотела знать ответ.
— Потому что я нарушила договор, — объяснила она пугающе спокойно.
Я не выказала своего возмущения и продолжала допытываться:
— Какой договор?
Левеза вдруг потеряла терпение:
— Брось, Аква, ты же не ребенок! Договор, по которому они не уносят детей, чтобы те выросли большими и жирными. Чтобы их можно было съесть позже, когда они состарятся. А мы позволяем им пожирать старых и больных. Им нужна еда, а мы избавляемся от людей, единственная польза которых в том, что они опытны и умны. А это Лошадям ни к чему, потому что мы, разумеется, и сами все уже знаем. Поэтому мы не убиваем Котов. И стреляем только затем, чтобы их отпугнуть. А они не убивают нас.
Сейчас в ее глазах отражался свет. Совсем как в кошачьих.
— Именно этот договор.
— Я… мне очень жаль.
— Я пристрелила нескольких, когда они напали на старуху. Они поняли, что я главная, и сделали меня мишенью.
Мы с Грэмой переглянулись.
— Ты… — начала Грэма.
— Да, я. Коты, в отличие от вас, видят многое.
Грэма неестественно широко растянула губы, словно пытаясь охнуть. Но на этот раз у нее ничего не вышло. Когда мы зашагали следом за ней, Грэма осторожно подтолкнула меня головой.
Левеза все быстрее шла вперед, словно не нуждалась в нас. Мне было ужасно неприятно сознавать, что, кажется, так оно и есть.
Подойдя к фургону, Левеза вынула нож и принялась потрошить куропатку. Я вскрикнула и отвернулась. Левеза подтолкнула тушку к твари, которая открыла глаза, но не шевельнулась. Ей пришлось облегчиться прямо в фургоне, так что смрад стоял еще ужаснее прежнего.
Левеза опустилась на четыре ноги и подошла к передку фургона.
— Поможете мне надеть хомут?
— Ты не спросила о Чуве.
— Как она? — бросила Левеза, просовывая голову в хомут.
— Напугана и несчастна. Она увидела пустой фургон и подумала, что ты мертва.
Грэма помогла ей приладить упряжь, и Левеза потащила фургон вперед.
— Ты уходишь сейчас?
Лагерь еще даже не сворачивали.
— Отставших пожирают. Сегодня я намерена быть впереди. Начинаем спускаться.
— Пойдем, — в бешенстве велела я Грэме, но та покачала головой и зашагала рядом с фургоном.
— У меня есть винтовка, — пояснила она. — Нам нужно охранять Левезу.
Мне следовало бы вернуться и позаботиться о Чуве, но казалось неправильным позволять кому-то охранять мою подругу. Когда мы проходили мимо лагеря, я крикнула Чуве:
— Твоя названая мама жива и здорова, дорогая. Мы пойдем с ней, чтобы защитить ее от нападения.
Итак, все мы держались вместе. Фургон подпрыгивал и дребезжал на камнях.
— Расскажи им, Мэй, почему этот мир нуждается в хищниках.
Я заглянула в фургон и увидела, что Кошка туго свернулась клубком, как пальцы, прячущиеся в копыте. Я ощутила исходившие от нее волны болезни. Увидела омерзительное мясо, к которому Кошка не притронулась, только глянула на меня мертвыми глазами.
— Давай же, Мэй, объясни!
Кошка вынудила себя говорить и покорно перекатилась на спину.
— Когда-то быва века, — прокартавила она. — Когда-то была река, кругом паслось много коз, которыми питались волки.
Речь ее была уморительна, словно она кривлялась. Именно так мы говорим, когда пытаемся пошутить.
— Там живи вовки… жили волки, а Предки всех истребили, потому что волки были хищниками.
