Поэтому мне пришлось в одиночку тащить фургон, а Грэма стояла над Левезой с винтовкой в руках, и я не знаю, кто из нас был лучшей мишенью.
Склон стал круче, и мы вошли в узкую долину, скорее, промоину между утесами. Ветер постоянно менялся, одолевая нас кошачьей вонью.
— Они вернулись, — сказала я Грэме.
Запах пробудил Левезу.
— Спасибо, — сказала она. — Вам обеим следовало бы присоединиться к остальным.
Она тяжело спрыгнула на землю и пристально вгляделась в меня. В глазах плескалось что-то вроде извинения.
— Чува там одна.
Грэма дважды подтолкнула меня коленом. Левеза была права. Пока мы взбирались наверх, к остальным, я заметила:
— Коты не могут покидать свою территорию.
— Они преследуют Левезу. Хотят покончить с Мэй.
Иными словами, Левеза притягивала к нам Котов.
— Только другим не говори, — попросила я.
Стена лиц над нами, на вершине холма, расступилась, чтобы вобрать нас, и сомкнулась снова. Мы нашли Чуву, игравшую со своими сверстниками. Она забыла Котов, Левезу, все на свете, громко хохотала и дергала меня за гриву. Мы пустились в путь и постепенно догнали Левезу. И услышали, как они с Кошкой о чем-то шепчутся.
— О чем, спрашивается, могут они беседовать? — спросил Рейо, мой кузен.
— О том, как вкусна конская плоть, — бросила Венту.
Чува озабоченно нахмурилась:
— Все говорят, Левеза плохая.
Я погладила ее, попыталась объяснить и обнаружила, что не могу найти слов.
— Левеза хочет учиться.
Вот все, что я смогла выдавить.
Дорогу пересек ручей, и Форчи объявил привал. Левеза тоже подошла к ручью и, не снимая упряжи, нагнулась, пытаясь напиться. Негромкое журчание воды в безопасном, мелком ручье мгновенно вызвало суматоху. Мы столпились на берегу, наклоняясь и отталкивая головы соседей. Грэма поднялась на холм, чтобы расчистить себе место, и оказалась в самом хвосте. Самой возможной жертвой. Я едва не крикнула:
— Грэма, возвращайся!
И уже открыла рот, когда три Кота набросились на нее. Весь табун немедленно попятился, словно дым, уносимый ветром. Два кота вцепились ей в задние ноги. Один пытался разорвать глотку.
Она мертва. Грэма мертва!
Я была в этом уверена. И поэтому заметалась, подгоняемая внезапным порывом помочь бедняжке.
Но тут раздался треск выстрелов. Те двое, что схватили ее сзади, взвыли и были отброшены назад. Один откатился и бросился бежать, другой перевернулся через голову и застыл.
Каким-то чудом третья пуля пронзила Кота, висевшего на груди Грэмы, и не задела ее. Я оглянулась на фургон и увидела: Левеза бьется в упряжи, не в силах подняться на дыбы или дотянуться до винтовки.
В задке фургона, высунув голову и винтовку над бортом, стояла Мать-Кошка.
Грэма тряслась и трепетала. Мышцы под шкурой непрерывно сводило судорогами. Округлившиеся глаза обвело белым. Она была в такой панике, что даже не дышала.
Я отчетливо представляла ее чувства.
Я ободряюще заржала раз-другой, пробираясь к ней. Касаясь ее.
Она издала долгий болезненный стон. Я прикусила ее холку.
— Пойдем, дорогая. Пойдем, — процедила я сквозь стиснутые зубы и повела ее назад, к остальным, вниз по ручью. Ее прерывистое дыхание больше походило на всхлипы.
Никто не посочувствовал Грэме. Мало того, другие Лошади отскакивали с дороги, словно в руках у нас были пылающие факелы. Грэма кивнула, давая понять, что все в порядке, и я отпустила ее. Она все еще дрожала, но осторожно сделала несколько шагов — опробовать израненные задние ноги. Я сняла с нее узелок со снадобьями и вынула настой коры, чтобы промыть раны.
Я так рассердилась на остальных, что громко крикнула:
— Все хорошо. А вы оставьте ее в покое! Только оставьте ее в покое! Она достаточно часто вас лечила!
Вперед выступил Форчи и вдохнул ее запах, пытаясь определить, насколько серьезно она ранена.
Потом он посмотрел в сторону Кошки, все еще державшей винтовку, спокойно повернулся и направился к фургону. Левезе наконец удалось снять
