– Я не малоимущий, – обиделся Володя. – У моего папы – конезавод. И мой папа, кстати, был выборным графом пять лет. И уездным предводителем. Потом надоело, говорит, много времени занимает, на завод времени не оставалось.
– Ну, ладно, – согласился Туманов. – Тогда тебе тоже сложно. Кстати, не хочешь участок в Калифорнии? Недорого, сто рублей первый взнос. А климат хороший и расстояние.
– Чего в нем хорошего-то, в расстоянии?
– Для подарка хорошо. Я вот теще подарил. И ты возьми на будущее, потом пригодится. А в Крым я сам буду ездить, мне там нравится. Море чистое. Так, ладно, вернемся к твоей идее. Значит, Крым там потеряли. Что еще?
– Да много всего. Я вот тут набросал. С деталями.
Володя придвинул поближе к начальнику распечатку. Произносить вслух ему это все лишний раз не хотелось.
Он знал, что когда кошмарная история воплотится на бумаге, а потом полностью – в движении и цвете, со временем она перестанет мучить его по ночам. Так случалось всегда. Нужно только отыскать переломный момент, повернуть ключ, открывающий дверь в другую реальность, где все будет правильно и хорошо.
Но все равно ему не хотелось лишний раз возвращаться в свой кошмар.
– М-да, – сказал князь, отодвигая распечатку. – Однако. Фантазия у тебя, Володька. Столько крови. И смертей. Массовые расстрелы по ночам. Бессмысленные пытки. Страх. Молчание. Эти… черные воронки у подъездов. У меня мороз по коже, правда. Своих же людей. Своих самых лучших людей. Нет, совершенно ничего удивительного, что у них после всего этого сейчас, как бы в наше время, с экономикой беда. Удивительно, как они вообще выжили. Но как это могло быть все, а?
– Понимаете, – смущенно сказал Володя, чувствуя себя так, будто оправдывается за то, что придумал. – Как-то… это как снежный ком. Когда катится с горы и уже не остановить. Как лавина. Когда она уже сорвалась, она может только лететь вниз. Пока не накроет всех, кто на пути. Пока не закончится гора.
– Или убийца.
– Что? – Володя вздрогнул под пристальным взглядом князя.
– Маньяк, который уже не может остановиться. Ему надо больше и больше. Яд в крови. Бешенство, когда очень хочется пить, и никак не можешь напиться. Слушай, тут надо бы кино снять. Что-нибудь эпическое. В современных технологиях. С эффектом присутствия. Три-дэ. Давай сценарий и на Петербург-фильм отдадим, а? Если у меня после твоей бумажки мороз по коже, что будет у тех, кто это увидит?
– Кино нельзя.
– Почему?
– Там нет второго шанса.
– Так его Володя, и не бывает. На самом-то деле.
– Бывает, – мотнул головой Володя. – Иногда.
Князь помолчал, постукивая пальцами по краю стола. Спросил, дерганно улыбнувшись:
– Этот Туманов, которого зарубили в Пятигорске в восемнадцатом, как бы мой предок, что ли?
– Может, – смутился Володя. – То есть, я не специально… я не знаю…
– Ничего, – махнул рукой князь. – Ничего. Это полезно, знаешь, иногда подумать, что тебя могло вообще не быть на свете. Помогает… оценить некоторые вещи заново. Да, кстати…
– Что?
– Ты откуда это все берешь?
Володя замялся. Потом решился.
– Из снов, – сказал он. – Сны мне такие бывают. Яркие. Как бы видения.
Вздохнув, он решился осторожно взглянуть на князя. Тот смотрел серьезно и задумчиво.
– Не завидую я тебе, Володька, – сказал тихо. – А тем, кого ты там видишь, в этих своих видениях – тем более…
– Что же, генерал, признаешь ты теперь великую российскую революцию?
Земля, мокрая от крови и дождя, скользила под ногами. Могучее тело князя Урусова лежало внизу, за краем ямы, на растерзанных телах генерала Туманова, полковника Чичинадзе, поручика Малиновского и других, кого Рузский уже не мог разглядеть и распознать.
Он был следующим. Усатое скуластое лицо, с глумливой ухмылкой нависшее над ним, будто бы намекало на возможность спасения. На надежду. На шаг в другую сторону – от могилы, доверху заполненной разорванными в клочья лучшими офицерами российской армии. Склони голову, генерал, – говорило лицо, – согласись служить нам, как мы просили не раз, и мы дадим тебе второй шанс. Невероятную, чудесную возможность, какая бывает только в наивных фильмах – взглянуть в свою могилу и, свободно смеясь, отойти прочь.
Рузский поднял голову, с усилием, с натугой. Улыбнулся застывшими губами. И сказал отчетливо и спокойно:
