она и раньше так делала, когда мы были маленькими и устраивались отдохнуть в тени какого-нибудь дерева. – Сплетает его, как сказала бы ты.
– Ты и это можешь сымитировать? – спрашиваю я Маджиано, не отрывая взгляда от Сержио.
– Не слишком хорошо, но могу придать ему сил, – отвечает лютнист и смотрит через плечо на Сержио, потом поднимает глаза к небу и показывает на одно мерцающее созвездие. – Видите его? В форме лебединой шеи?
Я сопоставляю расположение звезд:
– Это ведь Лебедь Компасии, да?
Об этом созвездии сложены десятки легенд и сказок. Моя мать больше всего любила ту, в которой Амаре, бог любви, напустил на землю бесконечный дождь, после того как люди сожгли его леса. Компасия, ангел сострадания, спасла от потопа своего нежного возлюбленного – человека, превратив его в лебедя и отпустив в небо.
– Это он, – подтверждает Маджиано. – Созвездие выстраивается в одну линию с тремя лунами, что, как я полагаю, помогает нашему другу определить, с какого направления тянуть влагу.
Виолетта продолжает внимательно следить за работой Сержио, не отрывая глаз от его неподвижной фигуры.
– Это восхитительно, – говорит она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Он собирает отдельные нити влаги в воздухе – туман с океана, кристаллы льда высоко в небе. Для этого нужно так сильно сконцентрироваться.
Глядя на сестру, я улыбаюсь. Она стала гораздо более чувствительна к проявлениям энергии других людей, теперь Раффаэле гордился бы ею. Она будет мощным оружием в борьбе против членов Общества Кинжала, когда мы встретимся с ними вновь.
Я собираюсь расспросить ее, как ей удалось так много узнать о способностях Сержио, но тут Дождетворец меняет позу и тем подает Виолетте знак, что она должна к нему вернуться. Она спрашивает Сержио о чем-то, я ничего не могу расслышать, кроме громкого ответного смеха.
Не сразу замечаю, что Маджиано наблюдает за мной. Он откинулся назад и опирается на локти, потом с любопытным видом склоняет набок голову и спрашивает:
– Как ты получила свои отметины?
Сердце мое по привычке тут же закрывается плотными ставнями.
– Кровавая лихорадка поразила мой глаз. – Больше говорить на эту тему я не намерена. Упираюсь взглядом в его глаза, зрачки сейчас круглые и расширились из-за темноты. – У тебя зрение как-нибудь меняется, когда зрачки превращаются в щелочки?
– Оно обостряется. – Как только эти слова слетают с его губ, он сжимает зрачки и становится похож на кота. Маджиано медлит. – Хотя это не главная моя метка.
Всем телом я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:
– А какая главная?
Маджиано смотрит на меня, потом тянется вперед и начинает задирать рубашку. Под грубой льняной тканью открывается гладкая смуглая кожа, четко очерченные линии живота и спины. Щеки у меня краснеют. Рубашка скользит выше, обнажая всю спину. Я ахаю.
Вот она. Это масса красного и белесого мяса, вспученного, покрытого шрамами, и она занимает значительную часть спины. Края у отметины грубые. Я пялюсь на нее с открытым ртом. Похоже, когда-то это была смертельная рана, ее невозможно было хорошо залечить.
– Это была огромная красная и плоская метка, – говорит Маджиано. – Жрецы пытались удалить ее, снимая кожу. Но, разумеется, она никуда не исчезла. – Он горько усмехается. – Они только заменили одну отметину на другую.
Жрецы. Значит, Маджиано рос учеником при храмах? Я морщусь, думая о том, как они врезались в его плоть, чтобы оторвать кожу. Одновременно с этим зашевелились шепотки, привлеченные таким жутким зрелищем.
– Хорошо, что она зарубцевалась, – выдавливаю я из себя.
Маджиано натягивает рубашку и возвращается в свою полулежачую позу.
– Не до конца. Иногда вскрывается.
Ставни на сердце начинают закрываться. Когда я снова смотрю на Маджиано, то встречаю его взгляд и спрашиваю:
– Что привело тебя к такой жизни? Почему ты стал… ну… Маджиано?
Парень склоняет голову набок и начинает:
– В Солнечных землях мальфетто считаются связанными с богами. Это не означает, что кто-то поклоняется нам, просто жрецы в храмах любят брать под опеку сирот-мальфетто, веря в то, что их присутствие поможет общаться с богами. – Маджиано понижает
