Пусть он не тот боец, каким был когда-то, и никогда не славился среди соратников, но мужчина не может называться мужчиной,если не готов умереть за своих детей.
Трут был почти готов к тому, что ублюдок без шеи выхватит один из своих мечей и выбьет дверь, а вместе с нею и Трута. Но онвсего лишь сделал два медленных шага по крыльцу – Трут был не слишком искусным столяром, и его изделие устало заскрипело подтяжелыми сапогами – и улыбнулся. Неубедительной, почти жалобной улыбкой, которая явилась не сама собой, а потребовалазначительного усилия. Как будто он улыбался, преодолевая боль в воспаленной ране.
– Привет, – сказал он на северном языке. Трут почувствовал, что его брови поползли на лоб. Никогда еще ему не доводилосьслышать такого странного тонкого голоса у мужчины, тем более столь крупного, как этот. Вблизи оказалось, что глаза у него нежестокие, а печальные. На перекинутом через плечо ремне висел кожаный ранец с вытисненным на нем золотым солнцем.
– Привет. – Трут попытался придать лицу равнодушное выражение. Не злобное. Не испуганное. Никто и звать никак. И уж,конечно, такой человек об убийствах и помыслить не может.
– Меня зовут Горст. – Трут не счел нужным отвечать на это. Именем, как и всем остальным, следует делиться с другими, толькокогда нужно. Молчание затянулось. Нехорошее, зловещее молчание, разбавленное долетающими с нижнего края поля негромкимираздраженными выкриками людей и ржанием лошадей. – Я не ошибся, твой сын действительно нес молоко?
Трут прищурился. Вот и настал момент истины. Начни отпираться, утверждать, что этому самому Горсту все померещилось, ирискуешь разозлить его и навлечь на себя и детей еще большую опасность. Признаться, что, дескать, так – рискуешь лишиться ещеи козы вместе со всем остальным. А воин Союза, стоявший перед дверью, переступил с ноги на ногу, и свет ярко блеснул настальном навершии рукояти одного из мечей.
– Ага, – хрипло выдавил Трут. – Есть маленько.
Горст запустил руку в ранец – Трут неотрывно следил за каждым движением его могучей длани – и извлек деревяннуючашку.
– Не могу ли я попросить у тебя немного?
Чтобы взять ведро, Труту пришлось положить топор, но какого-либо еще выбора он не видел. В эти дни, казалось ему, выбора ивовсе никакого не было, как у листка, подхваченного ветром. Так небось всегда бывает с простым народом, когда война идет, решилон.
Воин Союза зачерпнул чашкой из ведра, поднял ее, уронив несколько капель, и выпрямился. Несколько продолжительныхмгновений они смотрели друг на друга. В глазах здоровяка не было ни гнева, ни злости, можно сказать, вообще ничего не было.Усталый остановившийся взгляд, и Трут сглотнул, уверенный, что смотрит в лицо своей смерти, и это лицо отнюдь не симпатичное.Но в конце концов Горст лишь кивнул валуном своей лысеющей головы в сторону леса, где серо-стальное небо чернил дымокнебольшой кузницы.
– Не скажешь, как называется та деревня?
– Барден ее называют. – Трут кашлянул, чтобы прочистить осипшее горло. Ему отчаянно хотелось снова взяться за топор, но онсомневался, что сможет сделать это незаметно для здоровяка. – Там нет ничего особенного, в общем-то.
– Я не собирался туда заглядывать. Но все равно, спасибо. – Здоровяк смотрел на Трута с полуоткрытым ртом, как будтособирался сказать что-то еще. Но ничего не сказал, повернулся и поплелся прочь, ссутулившись, будто нес на плечах тяжелый груз.Даже тяжелее, чем та сталь, которую таскал на себе. Он сел на пень той старой ели, которую Трут повалил весной, убив на этоневесть сколько времени. Той самой, которая чуть не придавила его, когда он наконец допилил ствол.
– Что ему было нужно? – раздался у него над ухом голос Риамы.
– Во имя мертвых! Неужели ты не можешь сидеть и не высовываться? – Трут чуть ли не выблевывал эти слова изперехваченного спазмом горла, пытаясь одной рукой отодвинуть дочь подальше от двери.
Но здоровяк не выказывал никакого желания отобрать у Трута козу или детей. Он вынул из своего ранца несколько листовбумаги, положил их на пень между ногами, откупорил бутылочку чернил, обмакнул ручку и что-то написал. Хлебнул своего молока –вернее сказать, молока Трута, – хмуро посмотрел на деревья, потом на небо, потом на еле-еле ползущую колонну лошадей и телег,снова обмакнул ручку и написал что-то еще.
– Что он делает? – прошептала Риама.
– Пишет. – Трут набрал полный рот слюны, пожевал и сплюнул. Его почему-то немного раздражало (без всякой разумнойпричины), что какой-то громила, ублюдок из Союза с воробьиным голосом уселся на его пне и что-то пишет. Какой прок могло датьэто письмо, будь оно неладно, когда мир через край полон проблемами, требующими срочного решения? Но, несомненно, он мог быучинить что-то гораздо хуже. И вообще, что Трут может с этим поделать?
Вот он и стоял, стиснув кулаком дужку почти пустого подойника с такой силой, что костяшки пальцев побелели, и смотрел, какСоюз уничтожал его урожай.
– Полковник Горст?
– Да.
К этому голосу невозможно было привыкнуть, даже если восхищаешься его хозяином. Так могла бы говорить заблудившаясямаленькая девочка.
– Я лейтенант Кернс. Я находился на том же судне, на котором прибыли вы, как его… «Упрямый»? «Неукротимый»? В общем,какой-то там. – Горст молча сидел на пне, между его широко расставленными ногами лежало несколько листков бумаги, рядомоткрытый пузырек чернил, в похожей на окорок правой руке он с неожиданной деликатностью держал ручку, а в левой, кажется,маленькую чашку. – Я много раз видел, как вы по утрам упражнялись на палубе. – Многие тогда собирались посмотреть. Никто изофицеров никогда не видел ничего подобного. – Поразительное зрелище. Вы как-то беседовали со мною… однажды. – Кернсподразумевал, что в строгом смысле слова так оно и было, хотя тогда говорил он один.
Всегда, везде одно и то же. Горст поднял голову, но молчал, как камень, и это заставляло Кернса болтать все быстрее ибыстрее, забывая о смысле своих слов.
– Мы обсуждали причины конфликта, что и почему, кто туда направляется, кто тут прав, кто виноват и тому подобное. – ВеликиеПарки, почему он никак не заткнется? – И как маршал Крой будет строить кампанию, и какие полки куда пойдут, и так далее. Еслипамять мне не изменяет, тогда мы обсуждали и достоинства стирийской стали для клинков и доспехов в сравнении со сплавамиСоюза, и другие проблемы. А потом начался дождь, и я спустился под палубу.
– Да.
Как же Кернс сожалел, что под ногами у него нет палубы, под которую можно было бы спуститься. Он откашлялся.
– Я командую охраной этой части обозной колонны. – Горст окинул колонну таким взглядом, что Кернс закашлялся, чтобы скрытьстыд. Как он ни лез из кожи, порядком во вверенном ему подразделении вряд ли можно было гордиться. – Ну… командуем мы слейтенантом Пенделем, я увидел, что вы тут пишете, и подумал, что, наверно, стоит повторно представиться… Вы, наверно, королюпишете?
Горст нахмурился. Точнее говоря, он нахмурился еще сильнее и накренился всем своим массивным бронированным телом, какбудто хотел прикрыть бумаги.
– Да.
– Подумать только! Великое дело, наверно, знать, что Его Величество прямо-таки будет читать эти самые слова за завтраком, аможет, за обедом. Даже представить себе не могу, что Его Величество ест на обед…
– Когда как.
Кернс откашлялся.
– Конечно. Конечно, когда как. Я вот думаю: не будет ли слишком большой наглостью с моей стороны обратиться к вам спросьбой одолжить мне лист бумаги? Я нынче утром получил письмо от жены и очень хочу поскорее ответить. Понимаете ли, прямоперед моим отъездом родился наш первый ребенок…
– Поздравляю.
– О, благодарю. Красивый мальчик. – Кернс успел запомнить немного, и сын представлялся ему поразительно уродливым,толстым и крикливым, но отцы ведь всегда хвастаются красотой своих детей, и потому он решил следовать общему примеру и даженаловчился изображать ту мечтательную улыбку, которой полагается сопровождать эти слова. Вот и теперь она появилась на еголице. – Красивый, очень красивый. Так что, если вы…
Горст сунул ему листок бумаги.
– Да. Конечно. Чрезвычайно благодарен вам. Я непременно, должным образом верну долг. Я и мечтать не…
– Выкиньте из головы, – проворчал Горст и, сгорбив тяжелые плечи, вновь склонился над собственным письмом.
– Да. – Кернс снова откашлялся. – Да, конечно…
– Ну, хватит с меня этой чуши собачьей. – Пендель взял с телеги лежавшую с краю лопату и зашагал повытоптанному полю; мокрая земля чавкала у него под ногами.
– Что ты делаешь? – слабым пронзительным голосом воскликнул Кернс. Этот тип раздражал нервы Пенделя, как тупая бритва –воспаленную шею. И всегда он умудряется задать самый дурацкий вопрос.
– А ты что, не видишь? – Пендель помахал в воздухе лопатой. – Копаю туннель домой в Адую! – и буркнув себе под нос: – Вотидиот-то! – зашагал к лесу.
– Ты точно думаешь, что туда стоит идти? – крикнул вслед ему Кернс, зачем-то размахивая листком бумаги. – А если…
