Острые края (сборник)

следующей. Поганое дело – убивать лошадей. Но война сама по себе поганое дело, и подобные штуки там идут сплошняком, аИзнанке к тому же всегда не везло по части заданий. В точном соответствии с его прозвищем в любом деле все у него всегдаоказывалось шиворот-навыворот. Вот и неделю назад он участвовал в другом набеге Бледноснега, а там все началось, когда зашлосолнце, полил поганый дождь, и в результате, как всегда, получилась настоящая сумятица. В этой сумятице он, когда все остальныекинулись наутек, оказался не на том берегу ручья, и разведчики Союза землю рыли, пытаясь отыскать его.

Только вчера ему удалось отыскать остальных парней Скейла и не без труда убедить их в том, что он не нарочно сбежал изотряда и что ему пришлось долго блуждать, чтобы выйти к своим, так что в итоге его не убили и не сожгли, как по обычаю,введенному Черным Доу в последнее время, стали поступать с дезертирами. И на следующий день изволь отправляться в следующийнабег. Что тут скажешь насчет везения? Гов…ное везение. Да еще и такое ощущение, будто только что выслушал болтовнюБледноснега насчет того, что будет, дескать, не набег, а прямо-таки персик, и вот он снова несет ту же самую чушь. Изнанка терпетьне мог сражаться. По его глубокому убеждению, необходимость сражаться была главным недостатком жизни воина. Не считаяголода. И холода. И возможности быть повешенным, а потом сожженным. По правде сказать, у жизни воина было очень многонедостатков, особенно если здраво рассудить. Но сейчас было неподходящее время для здравых рассуждений.

Он стиснул зубы и вонзил копье в брюхо очередной лошади; уши раздирали ржанье, визг, стоны умирающих животных. Словнодети стенали. Да. Это были не дети, но все равно, препоганое занятие. Ему никогда прежде не доводилось видеть таких крупных,сильных, красивых лошадей, как эти. У него сердце разрывалось от мыслей о том, сколько эти прекрасные лоснящиеся кони могли быстоить на ярмарке в его родной деревне. Как отвисли бы челюсти у крестьян при виде этих лошадей в грубосколоченном загоне. Какпеременилась бы жизнь его старых матери с отцом, будь у них одна из таких вот лошадей, чтобы таскать груз, возить телеги с сеном,а по праздникам и крашеную бричку. Как они гордились бы, имея в хозяйстве такую лошадь! А он уже добрую дюжину обратил вгрязь. Действительно, сердце кровью обливается.

Но война такая штука, что хоть чем на ней ни занимайся, сердце все равно будет обливаться кровью.

Он вырвал измазанное кровью копье из бока качавшейся в оглоблях и выгибающей шею в агонии лошади. Повернулся кследующему фургону и увидел, не то чтобы прямо перед собой, но довольно близко, одного из воинов Союза. Тот выглядел довольностранно: был безоружен и одной рукой придерживал брюки; сломанная пряжка ремня болталась где-то на уровне его колен.

Изнанка с первого взгляда понял, что чужак любит воевать ничуть не больше, чем он сам. И они сразу договорились междусобой, не сказав ни единого слова. Оба одновременно развернулись вполоборота, чтобы не приближаться друг к другу, и сделалишаг назад. Потом другой. А потом разошлись в добром здравии и наилучшем настроении, чтобы, по всей вероятности, никогда никомуне рассказывать об этой встрече, от которой, правда, не пострадал ни один человек, что, по мнению Изнанки, было наилучшимисходом для встречи двух врагов на поле боя.

Не желая задерживаться, он торопливо пробрался между двумя фургонами; воздух казался ему липким, а ноздри щипало отзапаха гари. Он увернулся от взметнувшихся коней, увидел, как старина Снегоступ с выпученными глазами замахнулся топором, и тутже лезвие меча развалило седую голову Снегоступа пополам. Он пронзительно взвизгнул, и его колени подогнулись, будто он былсделан из палых листьев.

Изнанка не видел, кто орудовал мечом, да его это и не интересовало. Он просто провернулся на месте и кинулся бежать.Поскользнулся в лужице лошадиной крови, ушиб колено об угол перевернутой телеги, ухватился за ее край и, перебирая руками подоске, стеная от боли, отполз в сторону.

– Б…ь, б…ь, б…ь! – Он потер колено и захромал дальше, стараясь двигаться быстрее. Ему нужно было вернуться через поле, носправа от него яростный столб огня и дыма вздымался над горящим фургоном, перед которым валялись мертвые лошади, а однаживая, выкатив налившиеся кровью от ужаса глаза, пыталась удрать и из последних сил тянула костер на колесах в глубь каравана.Изнанка подался в другую сторону, но, услышав крики и лязг металла, сразу же передумал и решительно покинул протоптаннуюколею, нырнул в подлесок и поспешил укрыться за деревьями, внимательно вглядываясь в густой папоротник и кусты ежевики.Сердце громко колотилось о ребра.

– Проклятие! – шептал он. Снова заблудиться в лесу, а вокруг полным-полно врагов, а он с головы до ног в лошадиной крови…Допустим, такое с ним случилось впервые. Но остальное начинает складываться в неприятный обычай и на простую ошибку тут ужевсе это не свалишь. Тут же всплыла мыслишка о том, поверит ли Бледноснег ему на слово, когда он снова заявится в лагерьголодный и холодный, проблуждав по лесу пять дней. Если, конечно, ему удастся добраться до лагеря.

– Проклятие! – Во имя мертвых, как же болело у него колено. Война, как ни крути, очень дурно действует на колени.

Значит, не набег, а прямо-таки персик…

Бледноснег тяжело вздохнул, облизал с передних зубов сок чагги, пошевелил во рту языком и смачно сплюнул в кусты. Он ведьвеликий человек, и в этом не может быть никакого сомнения. Он был одним из четырех военных вождей Бетода. Он вел отряд наштурм Уффрита. Он прорвал строй Союза в тумане около Кумнура. Он всегда был человеком, которого все уважали, а если кто и неуважал, то, по крайней мере, не смел сказать об этом вслух. Но теперь во все это как-то не верится. Что теперь? Назад в лагерь,терпеть гнев Скейла.

Оставаться здесь совершенно незачем. Очень непохоже на то, что все вдруг изменится и пойдет как надо. Внезапность – всеравно что девственность. Воспользоваться ею можно только один раз, и, как правило, результат бывает удручающе плачевным.Бледноснег хмуро посмотрел на сумятицу, творившуюся там, где расположенное на склоне поле примыкало к лесу, затем наДерибана, скорчившегося под кустом и с жалким видом прижимавшего к рассеченной голове окровавленную тряпку. Настоящий воинпрежде всего должен соображать, когда нужно прекращать бой.

– Пусть трубят в рог. Сегодня у нас тут больше толку не будет.

Дерибан кивнул, махнул рукой, подавая знак, и окрестности огласил звук рога, а Бледноснег уже отвернулся от неудавшейсястычки и зашагал через кусты, не забыв низко пригнуться и медленно покачивая головой на ходу.

Когда-нибудь… Когда-нибудь он все же устроит идеальный набег.

Пендель услышал негромкий звук рога. Выглянув между спицами тележного колеса, он увидел людей, бегущих клесу. Северяне отступали. Накатившее на него облегчение оказалось столь сильным, что он чуть не закончил то дело, которое неуспел начать в лесу. Но времени для облегчения в переносном, в прямом ли смысле у него не оставалось. Капитан Бронкенхормнаверняка уже мчится с подразделением, и если кто-нибудь увидит, как Пендель, прячется под телегой, выглядывая из-за колеса,будет неладно. Из штаба маршала Пенделя уже выгнали. Он плохо представлял себе, куда может угодить тот, кого выгонят изохраны обоза, и не имел никакого желания точно выяснять это.

Он тщательно осмотрелся, чтобы удостовериться, что его никто не видит, в очередной раз подтянул брюки, в очередной разпроклял сломанную пряжку и выскочил из-под фургона. И громко ахнул, чуть не споткнувшись о труп солдата Союза, под рукойкоторого лежал окровавленный меч. И широко улыбнулся. Более чем кстати. Он поспешно нагнулся, подхватил оружие, своинственным видом выпрямился во весь рост и решительно зашагал через вытоптанные посевы, размахивая украденныммечом.

– Ну-ка, вернитесь, поганцы! Я вам всем покажу, что такое добрая сталь! Вылезайте, чтоб вам пусто было!

Убедившись, что на него устремлено множество глаз, он гневно швырнул меч наземь и заорал, повернувшись к лесу:

– Трусы!

Кто-то что-то орал, но Горст не слушал. Он смотрел на один из трупов. Молодой офицер армии Союза сразрубленной головой, половина лица разворочена до неузнаваемости, а на второй, с потеками крови, застыла лукавая мина, какбудто он только что сделал вопиюще непристойное предложение.

Он ведь представлялся; как же его имя? Горст скорчил гримасу, как будто рассчитывал таким образомполучить ответ, но тщетно. Честно говоря, я не слушал его. Горст припомнил: офицер говорил, что былженат. Что-то говорил о ребенке. Бернс, что ли? Фернс? Горст припомнил ощущение, когда конец его мечамимолетом зацепился за что-то. Я почти не заметил этого события. А для него оно оказалось концом всего.Не то чтобы Горст был уверен, что дело обстояло именно так. Возможно, это сотворил его клинок. Возможно, чей-то чужой.Совсем недавно тут не было недостатка в смертоносной стали, а что-то сказать с уверенностью о подробностях бояочень трудно.

Горст тяжело вздохнул. А какая, в общем-то, разница? Неужели он был бы менее мертв, если бы его голову раскроилмеч северянина? Он вдруг обнаружил, что наклонился и, взявшись руками за лицо мертвеца, пытается придать емуболее благообразное выражение, но, несмотря на все его старания, окровавленная плоть сохраняла ту же вызывающуюухмылку.

Должен ли я терзаться угрызениями совести? Перед новорожденным ребенком? Перед нищей вдовой? Перед всейсемьей, которая соберется, чтобы услышать обнадеживающие вести об успешном ходе войны, а вместо этого разрыдается надполученным письмом? Завывая, раздирая одежды! Этот Вернс, или Пернс, или Смернс никогда больше не заявится на зимнийфестиваль! Горст надул щеки. Он чувствовал лишь легкое раздражение, постоянный фон его общей разочарованности вжизни, и столь же легкий дискомфорт от того, что сильно вспотел под доспехами. Какое же все-таки я чудовище, еслинесколько капель пота тревожат меня сильнее, чем собственноручно совершенное убийство?

Горст проводил хмурым взглядом нескольких отставших северян, скрывающихся в лесу. Так же хмуро он смотрел на солдат,которые изо всех сил старались сбить пламя, уже перекидывающееся на другие повозки. На офицера Союза с расстегнутым пояснымремнем и сползающими брюками, который размахивал окровавленным кулаком. Еще более хмуро он смотрел на домик, стоявший