почти на самой вершине холма, и его чуть приотворенную дверь. Он выпрямился, обхватил рукоять своего длинного меча и побрелвверх по склону.
Судя по тому, что Трут видел сквозь щель приоткрытой двери, стычка закончилась. А вот за кем осталась победа,было пока неясно. По своему, отнюдь не самому бурному опыту он знал, что далеко не после каждого сражения можно сразу сказать,кто победил. И, кстати говоря, в результате сражений вообще мало о ком можно твердо сказать, что, дескать, вот он, победитель.Несколько человек погибло – он видел трупы, – и судя по звукам, было немало раненых. И умирающих лошадей. Несколько повозокгорело; от подожженных возов с сеном занялись ближайшие фургоны. Северян отогнали, и те из них, кто замыслил бегство,ограничились тем, что выпустили с лесной опушки стрелу-другую. Но, похоже, для Трута все закончилось благополучно – его дом несожгли…
– Вот погань! – буркнул он сквозь зубы. К дому направлялся тот же самый верзила из армии Союза. Тот самый, у которого голосдурацкий. Который назвался Горстом. Шагал к дому, повесив голову, все еще сжимая в кулаке рукоять тяжелого меча и выпятивмассивный подбородок с видом человека, задумавшего какое-то черное дело. – Погань.
Такие вот происшествия очень дурно влияли на людей. Даже на тех людей, которые в иных обстоятельствах могли бы оказатьсявполне приличными. Когда случалось что-то подобное, люди начинали искать виновных, и Трут знал, что вину удобнее всего будетвзвалить на него. На него и детей.
– Что происходит?
Трут поймал дочь за руку и повел обратно в заднюю комнату; его горло перехватило от страха, и он с трудом выговаривалслова:
– Риама, слушай меня внимательно. Иди к задней двери и будь готова открыть ее, если услышишь, что я закричу «беги». Беги,понимаешь? Делай все то, о чем мы с тобой уже говорили. Беги прямо к старому Наирну, а я подойду позже.
Глаза на бледном лице девочки раскрылись во всю ширь.
– Точно подойдешь?
Во имя мертвых, как она похожа на мать!
– Конечно, подойду, – ответил он, потрепав дочку по щеке. – Я же сказал, значит, сделаю. И не плачь, на тебя ведь Ковансмотрит.
Девочка обняла отца, и он, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, попытался отодвинуть ее от себя, но она вцепиласьеще крепче и не желала отпускать, и ему нужно было разогнуть ее пальцы, но он не мог заставить себя сделать это.
– Иди, пожалуйста, – прошептал он, – иди прямо к…
Дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену, да так, что с балок посыпалась пыль. Это явился офицер Союза, почтизанявший своим массивным телом яркий прямоугольник дверного проема. Сделав еще один быстрый шаг, он оказался в доме; Трутуставился на него, стиснув зубы и держа в одной руке топор, а в другую руку вцепилась Риама, прятавшаяся за его спиной. Горствдруг остановился, его лицо находилось в тени, освещенным остался лишь край тяжелого подбородка, зато доспехи и меч яркоблестели на солнце. И подбородок, и доспехи, и меч были густо вымазаны в крови.
Наступило продолжительное напряженное молчание. Трут слышал частое испуганное дыхание Риамы, да чуть слышно скулилКован, да у него самого дыхание клокотало в горле рыком, и он все гадал, который из этих звуков станет для него последним.
Казалось, будто они простояли так целую вечность, и в конце концов заговорил офицер Союза, заговорил тем же странновысоким голосом, который прозвучал в тишине ужасающе резко:
– У вас… все в порядке?
Пауза. Затем Трут чуть заметно кивнул.
– Все хорошо, – сказал он, сам удивившись тому, насколько твердо прозвучал его голос, хотя сердце бухало, как молот впреуспевающей кузнице.
– Я… глубоко сожалею. – Горст опустил взгляд, как будто впервые сообразил, что держит в руке меч. Он сделал было движение,чтобы убрать его в ножны, но видимо, заметив, что клинок покрыт липкой кровью, как нож резника на бойне, решил этого не делать.Так и стоял в неудобной позе, немного повернувшись боком. – Об…
Трут сглотнул. Ладонь у него так вспотела, что топорище сделалось скользким.
– О чем сожалеете?
Горст пожал плечами:
– Обо всем. – И он сделал шаг назад, но едва Трут решил, что можно немного расслабиться, как пришелец вновь остановился иположил что-то на угол стола. – За молоко, – затем он, пригнувшись, прошел под низкой притолокой и сбежал по скрипучим ступенямкрыльца Трутова дома.
Трут зажмурился и некоторое время просто дышал, наслаждаясь тем, что остался цел и невредим. Затем он подался к двери икончиками пальцев почти полностью закрыл ее. Взял монету, оставленную южанином, взвесил на ладони. Серебряный кружок, реброкоторого тускло поблескивало в полутьме, оказался увесистым. За него можно было купить сотню таких чашек молока. Тысячу. Этамонета окупала и тех кур, что отобрали солдаты, и, пожалуй, даже часть его загубленного урожая. Он медленно зажал монету вкулаке, еле-еле удерживая дрожь, а потом вытер глаза рукавом.
Потом он повернулся к детям, которые, не отрываясь, смотрели на него из полутьмы:
– А теперь давайте-ка убирайтесь в заднюю комнату, – мягко произнес он, – и не показывайтесь никому на глаза.
Когда он вновь выглянул за дверь, ему пришлось прищуриться от яркого света. Верзила-офицер Союза шел прочь, повесивголову и пытаясь вытереть лезвие меча слишком маленькой для этой цели тряпицей. А дальше уже начали копать могилы. И копалиих в аккурат посередине поля Трута, вытаптывая остальной уцелевший к тому времени ячмень. Трут аккуратно положил топор настол, покачал головой и сплюнул.
А потом встал в двери и смотрел, как Союз уничтожал его урожай.
Третий лишний
Шев оперлась локтями о парапет, так что плечи поднялись к ушам, а пальцы расслабленно болтались перед носом,и негромко присвистнула:
– Зевак-то собралось… С ума сойти.
Она странствовала ничуть не меньше любой другой женщины Земного круга. Столько может странствовать только такаяженщина, у которой полжизни проходит в бегах. Но даже ей не сразу удалось вспомнить, где же она видела подобную толпу. Развечто в Адуе на представлении народу первородного сына и наследника короля Союза, хотя тогда она больше думала о своем пустомбрюхе, нежели о забитых людьми улицах. Может быть, когда ее занесло в Дармиум, а там как раз казнили Кабриана, но насчет тогораза трудно сказать что-нибудь наверняка, потому что тогда у нее слишком сильно все болело и она очень спешила. Определенно, вВеликом Храме Шаффы, когда пророк Халюль самолично спустился с гор, чтобы обратиться с проповедью к паломникам,собравшимся по случаю Нового года, и даже Шев прониклась капелькой благочестия (пусть на считаные мгновения, но всеже…).
Но в Стирии ничего подобного она еще не видела.
Здесь собрались все жители Талина и ближайших окрестностей, и толпа была настолько многолюдной и так тесноспрессованной, что казалось, будто она состояла не из отдельных людей, а представляла собой цельную бесформенную безмозглуюопухоль. Лестница древнего Сената бурлила, и огромная площадь кипела, выплескиваясь в примыкающие улицы, в каждом окнеторчали лица, на всех крышах расселись зрители. На Звенящий мост, и на Чаячий мост, и на мост Поцелуев, и на мост ШестиОбещаний нельзя было втиснуть ни единого человека, разве что сбросить кого-то в воду. Парочка, кстати, уже свалилась. Нонеудачники выбрались из воды чуть ниже по течению и, оставляя за собой лужи, пытались пробиться хоть куда-нибудь, чтобы всеже посмотреть церемонию.
Как-никак подобную церемонию не каждый день увидишь.
– Будем надеяться, что все обойдется лучше, чем в прошлый раз, когда мы короновали короля Стирии, – сказала Шев.
Витари с бокалом вина в руке перегнулась через перила балкона.
– О, думаю, что нынче все пройдет вполне нормально.
– На помосте лежат трупы пяти самых могущественных вельмож на свете.
– Ничего лучшего и желать нельзя. Если, конечно, за твоей спиной стоит шестой. И Витари с усмешкой посмотрела на человека,которому служила – великую герцогиню Монцкарро Муркатто. Самая могущественная женщина мира застыла посреди находившегосявнизу обширного помоста, неподвижная, как те статуи, которые быстро, как грибы росли по всей Стирии, пока два ее канцлера –Скавьер и Груло – соперничали между собой по части того, кто воздаст более звучную хвалу ее служению на благо нации.
Судя по всему, во время подготовки к этому радостному событию ее портные и оружейники трудились так же напряженно, как иее солдаты и шпионы. Ее одеяние походило на платье королевы и на доспехи полководца, нагрудник кирасы ярко сверкал на солнце,позади тянулся длинный шлейф, расшитый золотыми змеями, а на боку висел меч. Она никогда и никуда не выходила без меча. Шевслышала разговоры, что она, дескать, даже спит с мечом. Другие уточняли, что меч заменяет ей любовника. Впрочем, в лицо ейтакого никто не говорил.
Умные люди очень тщательно обдумывают, что стоит говорить в лицо Змее Талина, а от чего лучше воздержаться.
Шев вздохнула.
