изрублена, перья из нутра валялись кучами, мелкие пушинки плавали в воздухе в сквозняке, влетавшем сквозь раны распоротыхштор.
А на куче загубленных подушек устроился лист бумаги. Письмо.
Шев забралась на кровать и трясущимися пальцами схватила его. Там почерком с чрезмерно сильным наклоном былонаписано:
«Шев,
давно не виделись.
Каркльф у меня, в форте Бурройи на Карповом острове. Тебе лучше бы прийти побыстрее, пока мне не наскучила болтовня. Илучше приходи одна, потому что я побаиваюсь толпы.
Хочу всего лишь поговорить.
Для начала.
И внизу та самая подпись. Та самая треклятая идиотская подпись, которая, как онаумудрилась каким-то образом убедить себя, должна была обезопасить ее от всего этого.
Сколько-то времени она стояла посреди спальни. Не двигаясь, ничего не говоря, даже будто не дыша. Утрата ощущалась,словно клинок, всаженный в брюхо. Утрата любовницы, утрата жилья, утрата свободной радостной жизни, которая казалась стольблизкой, что она почти ощущала ее вкус.
До сих пор худшие ее ощущения сводились к тому, что Каркольф может отказаться от нее. Чувства Каркольф представлялисобой скорее капкан для Шев, нежели ловушку, гостеприимно распахнувшуюся перед ними обеими. Знать бы заранее.
В жизни полным-полно вариантов и хуже, чем те, что ты представляешь в своем воображении, и они-то по большей части ислучаются.
Она поймала себя на том, что с силой стиснула кулак, смяв в ладони никчемный документ, ради которого рисковала жизнью. Онашвырнула его в закопченный камин и до боли стиснула челюсти.
Ничего пока не пропало. Всего лишь украдено. А Хоральду Пальцу следовало бы хорошенько подумать, прежде чемобворовывать лучшую воровку Стирии.
Она неторопливо подошла к стене возле камина, подняла с пола бронзовый бюст Байяза, широко размахнулась и, взвизгнув,грохнула лысым черепом в штукатурку.
Стена проломилась, как тонкая фанера – какой она и была в действительности. Носом Байяза Шев отломила несколько самыхдлинных и острых щепок, запустила руку внутрь, нащупала веревку и натянула. На другом конце она ощутила приятную тяжестьсвоей большой черной сумки, умиротворяюще позвякивающей металлом.
В этом мешке находилось то, что было ей по-настоящему нужно. На случай, если придется бежать. Но Шев бегала уже полжизни,и это ей надоело.
Кое с чем можно было покончить только одним способом.
Пришло время драться.
О да, Шеведайя шла путем падений и потерь.
Она срезала кошельки в самых низкопробных борделях Сипани, муравейниках порока, где жижа болота, на котором былвыстроен город, бесконечно просачивалась обратно в погреба, где слово «невинность» не то что не употреблялось, а было простонеизвестно. Она умудрилась выжить среди нищих в Уль-Хатифе и среди нищих, воровавших у нищих и закладывавших нищих и дажетех, кто побирался среди более удачливых нищих. Ей доводилось ютиться в воровских притонах, шулерских притонах и даже вмертвецких в Никанте, в Пуранти, в Аффойе, в Мусселии, и всегда она покидала эти места с потяжелевшим кошельком. Онаподкупала всякую продажную сволочь, чтобы угодить какой-то другой продажной сволочи посреди гнилых причалов Виссерина, гдепосле того как Никомо Коска завоевал титул великого герцога, порядка стало меньше, чем даже при полном беззаконии. Вместе смародерами она выворачивала карманы мертвецов в истерзанном войной Дармиуме, в охваченной чумой Калкисе, в вымиравшей отголода Далеппе, в пылающей Дагоске. В дешевых курительных заведениях Вестпорта она чувствовала себя настолько в своейтарелке, что ее наивысшим стремлением было когда-нибудь открыть свой такой же Дом дыма.
О да, Шеведайя шла путем падений и потерь, но, войдя в трухлявые двери «Утехи герцога» в Талине, она подумала, что стольгнусной дыры ей еще не доводилось посещать.
– Он что, сифилисом тут утешался? – прохрипела она, зажав рот ладонью.
Здесь воняло телами, которые не мылись веками, может быть, наоборот, ежедневно мылись в дерьме и уксусе. Когда глаза Шевпривыкли к дымному, как в аду, мраку, она разглядела совершенно гнусные фигуры неопределенных рас и неопределенного пола,валявшиеся пьяными в хлам, в дымину, вусмерть и просто пьяными. Люди истязают друг друга. Люди истязают самих себя. Людисвоими руками разгребают себе самую податливую и прямую дорогу к смерти. Один валялся лицом в собственной блевотине, пускаяпузыри и хлюпая при каждом вдохе и выдохе, а то ли крохотная собачонка, то ли огромная крыса жадно подъедала лужу с дальнегоот ее создателя края. Звук, о котором Шев решила было, что это спиртное, утекающее из бочки, издавал мужик, который стоял соспущенными по лодыжки портками и мочился, казалось, бесконечно, в ржавое ведро, одновременно ковыряя скрюченным пальцем вкрючковатом носу. В темном углу двое, а может и трое, негромко хрюкали, накрывшись одним шевелящимся пальто. Шевпонадеялась, что там всего лишь трахаются, но не решилась бы поручиться за это.
Она давно уже отрешилась от высоких мыслей о человеке и человечности, но если бы они у нее сохранились, то здесь,несомненно, развеялись бы прахом в мгновение ока.
– Бог оставил нас, – прошептала она, прищурив глаза в тщетной надежде не позволить нечестивому зрелищу навечнозапечатлеться в ее памяти.
Главным экспонатом этого музея разложения, главной плакальщицей на этих похоронах всего, что можно поименоватьпристойным, верховной жрицей этого святилища, завершающего растянувшееся на всю жизнь паломничество жалости к своейперсоне, самоуничтожения и саморазрушения, являлась не кто иная, как давняя лучшая подруга Шев и ее же злейший враг –Джавра, Львица Хоскоппа.
Она сидела подле чахлого столика, поверхность которого оскверняли пустые кувшины, недопитые бутылки и мутные захватанныестаканы, и монеты, и фишки, и переполненные пепельницы, и несколько трубок с чаггой, и, по меньшей мере, одна с хаском, а мятыеи засаленные карты валялись, словно конфетти. Напротив ее развалились трое солдат Союза, один со шрамом на бородатом лице,другой, судя по роже, заслуживал доверия не больше, чем крыса, пожиравшая блевотину, и третий, запрокинувший далеко-далекочерез спинку стула голову с широко открытым ртом, так что острый кадык на тощей шее ездил вверх-вниз в такт негромкомупохрапыванию и чуть ли не грозил проткнуть кожу – даже смотреть на него было больно.
Рыжая шевелюра Джавры представляла собой спутанную мочалку, куда набились пепел, слизь, объедки и еще какие-то куски, неподдававшиеся определению. Их не следовало даже пытаться опознать, ибо они так оскорбляли Бога, что он мог возжелатьположить конец своему творению. Судя по всему, Джавра успела подраться и в этом притоне. Костяшки пальцев были перевязанытряпками, на которых проступала кровь, на обнаженном плече – неописуемо грязная рубаха, которую она носила, где-то лишиласьрукава – красовались ссадина и засохшая грязь, а на щеке темнели ушибы.
Шев не могла толком понять, какое чувство испытала, увидев ее. Облегчение из-за того, что она не покинула город. Угрызениясовести за то ее состояние, до которого она довела себя. Стыд за то, что ей приходится обращаться к Джавре за помощью. Злостьтрудно сказать на что. Накапливающиеся на протяжении многих лет раны и разочарования постепенно превратились в груз, подкоторым она не могла устоять, не говоря уже о том, чтобы тащить его дальше. Но, как всегда, у нее не было иного выбора. Онаотняла ладонь от лица и шагнула вперед.
От Джавры воняло. Еще хуже, чем в день их первого знакомства у двери Дома дыма, которым тогда владела Шев. Незадолго дотого, как этот дом сгорел, а с ним сгорела и вся прежняя жизнь. Шев не собиралась смотреть, как ее жизнь горит вновь. Она простоне перенесла бы этого.
– Джавра, от тебя воняет, – сказала она.
Джавра даже не потрудилась оглянуться. Как ни старайся осторожно и незаметно подобраться к ней, она всегда каким-тообразом догадывалась о твоем присутствии.
– Я давно не мылась.
Ее слова прозвучали не слишком внятно, и у Шев сердце оборвалось. Чтобы опьянение Джавры хоть как сколько-нибудьпроявилось, ей нужно было пить несколько дней сряду. Но на сей раз она была героически, феерически, трагически пьяна. Джавраникогда не ограничивалась полумерами.
– Я была очень занята: пила, трахалась и дралась. Она откашлялась, повернула голову и звучно харкнула кровавой слюной подноги Шев; впрочем, половина плевка вылетела из разбитых губ на рубашку, и Джавра вновь повернулась к столу.
– Я пьяна уже… – она подняла забинтованную руку, уставилась на нее, прищурилась и начала неловко разгибать пальцы. –Пила, трахалась, дралась и проигрывала в карты. – Стоило ей распрямить большой палец, как карты посыпались на пол. Джавраповернула голову, посмотрела на них и нахмурилась.
– Я даже считать не могу. – И она принялась по одной подбирать карты с пола негнущимися пальцами.
Пила, трахалась, дралась и проигрывала в карты. Уже сколько дней прошло, как я хоть один кон взяла? – Она громко рыгнула.Шев даже на расстоянии передернуло от зловония.
– Нет, недель. Я не соображаю толком, какой стороной карты поворачивать.
