– Какова я рыбачка! – прошептала она, сунула добычу в карман и принялась карабкаться по крутой крыше, что давалось оченьпросто благодаря густо пропитанным смолой наколенникам. Перевалив через конек, она добралась до трубы, сбросила вниз, наулицу, веревку, в мгновение ока очутилась на краю и начала спускаться. Только не думать о земле, никогда не думать о земле. Когданаходишься на ней, это отличное место, но не стоит слишком торопиться туда…
– Какова я акробатка! – прошептала она, проползая мимо большого окна, за которым кричаще украшенный и ярко освещенныйсалон, и…
Она прервала спуск и, крепко вцепившись в веревку, повисла, покачиваясь в воздухе, перед окном.
Вообще-то ей следовало торопиться, чтобы ее не поймали охранники Помбрина, но за окном ей предстало одно из тех зрелищ,мимо которых просто невозможно пройти равнодушно. Четыре, а может быть, пять, а то и шесть обнаженных тел, сплетенных систинно акробатическим искусством, образовали нечто вроде живой скульптуры – рычащее, ворчащее и сопящее переплетениемножества конечностей. Пока она крутила головой, чтобы уловить подробности картины, средоточие скульптуры, принятое еюсначала за рыжеволосого мужика-верзилу, взглянуло прямо на нее.
– Шеведайя!
Нет, конечно, не мужик, хотя и определенно верзила. Не узнать ее было невозможно, хоть она и остриглась почти наголо.
– Джавра? Какого рожна ты здесь делаешь?
Та, вздернув бровь, покосилась на обвивавшие ее голые тела.
– Неужели непонятно?
Крики охранников на лежавшей внизу улице вернули Шев здравый смысл.
– Ты меня не видела и не знаешь! – И она скользнула вниз по свистевшей под перчатками конопляной веревке, ощутимостукнулась пятками о землю и рванула прочь точно в тот миг, когда из-за угла, громко топая, вывалилась толпа вооруженныхлюдей.
– Стой!
– Держи вора!
– Хватай!
И вопль или, вернее, визг Помбрина:
– Мой пакет!
Шев дернула за шнурок и почувствовала, что сумка опустела, рассыпав кованые ежики за ее спиной, и услышала крики,свидетельствующие о том, что по меньшей мере пара преследователей охромела. Утром ноги у них будут болеть всерьез. Нопреследователей все равно оставалось много.
– Окружай его!
– Стреляй!
Метнувшись влево, Шев услышала, как щелкнула тетива, болт, чирикнув, отскочил от стены совсем рядом с нею и улетел куда-тов ночь. Она на бегу стянула перчатки – одна еще дымилась от быстрого спуска по веревке – и швырнула их через плечо. Теперьрезко направо – маршрут, конечно, тщательно проработан, – и она взлетела на столик, стоявший на улице перед заведениемВерсцетти, широкими прыжками, перепрыгивая со стола на стол, разбрасывая тарелки с едой и столовые приборы, преодолела всюплощадку. Посетители оторопели в креслах, кое-кто даже упал, а оборванный скрипач поспешно отступил от греха подальше.
– Какова я бегунья! – прошептала она и сиганула с крайнего столика, мимо протянутых рук охранника, метнувшегося к ней слева,и одного из кутил, потянувшегося справа, ухватилась на лету за коротенький хвост каната, болтавшегося под вывеской «Версцетти»и как следует дернула.
Приземлившись, она перекатилась по земле, как только вскочила, сверкнула яркая вспышка, подобная ближней молнии,туманная ночь сразу озарилась, а фасады близлежащих домов залило белым сиянием. Крики, визг и раскат взрывов. Она знала, чтоу нее за спиной, поперек улицы, распускаются огромные цветы пурпурного пламени, взлетают мощные фонтаны золотых искр – вобщем, зрелище, достойное женитьбы какого-нибудь барона.
– Да, Кохдам определенно знает толк в фейерверках, – прошептала она, преодолевая искушение остановиться и полюбоватьсяогненной феерией, справилась с собой и свернула в узенький темный проулок, спугнув помойного кота, пригибаясь взлетела полестнице в три дюжины ступенек, оказалась в крохотном садике и остановилась, стараясь унять дыхание. Развернув сверток, загодяспрятанный меж корней засохшей ивы, она извлекла белую мантию, облачилась в нее, накинула капюшон и застыла, держа в рукеобетную свечу и настороженно прислушиваясь к звукам ночи.
– Вот поганство! – пробормотала она. Как только замерли последние звуки ее огненного сюрприза, она услышала отдаленные, нонеумолимо приближавшиеся голоса охранников Помбрина, продолжавших облаву и колотящих по пути во все двери.
– Куда он делся?
– Сюда, наверно!
– Проклятущий фейерверк мне руку обжег! Здорово обжег, чтоб ему!..
– Мой сверток!
– Ну же, ну же, – бормотала она сквозь зубы. Если эти балбесы поймают ее, это встанет в ряд самых неприглядных эпизодов еекарьеры. Вроде того раза, когда ее застали на середине подъема по стене здания гильдии торговцев шелком в свадебном платье, сцветами в волосах, но без нижнего белья, а стремительно собиравшаяся внизу толпа зевак делала отступление крайне трудным, итем не менее… – Ну же, ну же, ну…
И вот с другой стороны до нее донеслось пение, и она улыбнулась. Сестры никогда не опаздывали. Она уже слышала их шаги,тяжелую мерную поступь, заглушавшую и крики охранников Помбрина, и стенания женщины, видимо, оглохшей на время от грохотафейерверка. Все громче шаги, все громче вдохновенное песнопение, и вот с садиком поравнялась процессия – все женщины вбелом, у всех капюшоны на головах, каждая твердо держит в руке горящую свечу, и все они, похожие во мраке на скопищепривидений, в ногу маршируют по улице.
– Какова я жрица! – прошептала себе под нос Шев и, выскочив из садика, протолкалась в глубину колонны. Наклонив свечувлево, она поднесла ее фитиль к огоньку свечи своей соседки. Та хмуро взглянула на нее, и Шев подмигнула.
– Поделись с девушкой огоньком, ладно?
Фитиль с негромким потрескиванием загорелся, и Шев, шагая в такт с остальными, вплетая свой радостный голос в общеепеснопение, прошла по улице Калдиче и мосту Финтин; гуляки в масках почтительно расступались, пропуская шествие. ЗаведениеПомбрина, и уже совершенно панические поиски его охранников, и злобный рев пары северян, яростно споривших между собой, –все это отступало, скрывалось за спиной в тумане, и на душе становилось легче.
Когда она забралась в свою комнату, где в открытом окне вольно развевались занавески, и неслышно обогнула удобное кресло,уже совсем стемнело. В кресле спала Каркольф; ее дыхание шевелило упавшую на губы прядку золотистых волос. С закрытымиглазами, расслабленным лицом, без обычной ухмылки, которой она встречала все на свете, она казалась юной. Юной и оченькрасивой. Слава тому, кто ввел моду на штаны в обтяжку! Свет свечи золотил нежный пушок на щеке, и Шев захотелось протянутьруку, положить ладонь ей на лицо, погладить губы пальцем…
Но при всей своей любви к риску азартными играми она не увлекалась. И потому она лишь громко вскрикнула:
– Бу-у-у!
Каркольф подскочила, как лягушка, брошенная в кипяток, наткнулась на стол, чуть не упала и принялась с дикими глазамиозираться по сторонам.
– Пропади все пропадом! – выговорила она трясущимися губами. – Неужели нельзя было обойтись без этого?
– Почему нельзя? Можно.
Каркольф приложила руку к груди.
– Кажется, у меня шов разошелся.
– Какая ты, детка, недоверчивая. – Шев стянула мантию через голову и швырнула ее в угол. – Там еле заметная царапина.
– Утрата твоего доброго отношения ранит меня острее любого ножа.
Шев расстегнула ремни, на которых было закреплено все ее воровское снаряжение, отвязала наколенники для лазанья ипринялась освобождаться от черной одежды, старательно притворяясь, будто ей нет никакого дела до того, смотрит на нееКаркольф или нет. Но с удовлетворением заметила, что та заговорила лишь после того, как она натянула на себя чистое платье, иголос у нее сделался хрипловатым.
– Ну?
– Что ну?
– Я всегда мечтала своими глазами посмотреть на разоблачающуюся Белую сестру, но я все думаю, удалось ли…
Шев бросила ей пакет, и Каркольф ловко поймала его на лету.
– Я знала, что на тебя можно положиться. – У Каркольф немного кружилась голова от облегчения, не говоря уже отом, что ее распирало от желания. Она всегда питала слабость к опасным женщинам.
Проклятие, она и впрямь превращается в собственного отца…
– Ты была права, – сказала Шев, падая в кресло, с которого так недавно вскочила перепуганная Каркольф. – Он оказался уПомбрина.
– Я так и знала! Вот слизняк! В наши дни очень трудно отыскать хорошую одноразовую приманку.
