Через четыре дня после спасения, когда корабль находился на орбите планеты, нас забрал другой папин корабль. Нас с Тарвером отвели в разные комнаты, и больше я его пока не видела.
За моим питанием следят. Весь день, даже когда я сплю, рядом со мной кто-то находится. Моих вопросов о Тарвере вежливо избегают.
«О нем позаботятся. Скоро вы увидитесь. У него все в порядке. Скоро прибудет ваш отец. Почему бы вам не подождать и спросить у него?»
При любой попытке задать мне вопросы я ударяюсь в слезы. Я играю свою роль, и это у меня получается хорошо. Уверена, Тарвер тоже справляется. Докторов, однако, слезы не разжалобили, и меня обследуют. У меня берут кровь на анализ, прядь волос, грязь из-под ногтей.
На виски и грудь цепляют электроды и подсоединяют меня к каким-то устройствам. На пальцы ставят зажимы и наблюдают за показателями приборов, которые мне не видно, смотрят на них с выпученными глазами. Они толпятся вокруг мониторов, и их лица освещает исходящий от них бледный зеленый свет.
Потом меня отводят в смотровой кабинет, и там уже новые доктора берут у меня кровь и волосы. Они снова и снова проверяют результаты анализов. Отводят меня обратно в комнату с мониторами и электродами, но вдруг двери распахиваются.
– Что все это значит? – Гудение приборов перекрывается голосом, в котором звенит сталь.
Доктор, крепко державший меня за руку, отпускает ее, будто бы обжегшись. У меня подгибаются колени, и я падаю на пол. Все расступаются, и я щурюсь от яркого света.
– Сэр, – говорит кто-то из врачей, – мы выполняли указания…
– Отменить, – говорит кто-то, и врачи мигом повинуются. Я хорошо знаю этот голос: все, кто его слышит, беспрекословно подчиняются приказу. Кто-то дает мне халат цвета морской волны. Приятно надеть его вместо тонкой, как бумага, больничной сорочки, в которую меня облачили.
– Милая?
Я просто смотрю на него. Покрасневшие голубые глаза, точеные черты лица, которые не выдают его возраст, коротко остриженные седые волосы, которые он не красит. Я думала, что никогда не увижу этого лица – не хотела видеть его вновь. Но сейчас, когда он так близко, я вспоминаю, как с ним безопасно. Легко и тепло. Вспоминаю, как сильно мне хочется, чтобы он все уладил.
– Папочка? – шепчу я.
У него дрожат губы, но потом он их сжимает, будто не веря, что это правда я. Он заключает меня в объятия, и через секунду я вспоминаю, что должна плакать. А когда начинаю, остановиться уже невозможно. Очень долго мы сидим на полу в больничном крыле: я всхлипываю, уткнувшись ему в плечо, вдыхая знакомый запах его одеколона. Я будто снова вернулась в детство, в благоухающий лес, и уютно лежу в надежных папиных объятиях. И мне больше всего хочется притвориться спящей, чтобы он отнес меня домой.
Но в конце концов слезы заканчиваются, и он помогает мне встать. Потом отводит в комнату для посещений, где почти все пространство занимает длинный стеклянный стол, и усаживает на стул. Сам же садится на другой во главе стола и, придвинувшись ко мне поближе, берет мою руку в свои.
– Расскажи мне все, родная.
Сейчас, когда отец сидит рядом и глядит на меня покрасневшими от беспокойства глазами, мне очень сложно представить, что это он заточил в клетку существ, вернувших меня к жизни.
На мгновение мне хочется рассказать ему начистоту, что с нами случилось, что со мной случилось, что я помню свою смерть, и перерождение, и чистилище.
Но в ушах эхом звучат слова Тарвера.
«Не говори им ничего», – предупреждал он.
Мы солжем. Я не могу его подвести.
Так что я громко всхлипываю и опускаю голову, смотрю на колени и качаю головой.
– Я н… не знаю, – говорю я, запинаясь. – Не помню. Все такое… я не помню, все в тумане.
– Ты уверена? – Он нежно гладит мою руку. Его кожа прохладная, мягкая и гладкая. Он всегда бережно ухаживает за руками. – Возможно, это тебе поможет.
Но я снова качаю головой. Теперь, когда я вновь убеждена в его виновности, слезы высыхают, и мне трудно заплакать. Поэтому я притворяюсь, что плачу, и упорно смотрю на колени.
Некоторое время отец молчит. Я хорошо его знаю и вижу, что он мне не верит. Но хочет. Потом он быстро похлопывает меня по руке и выпрямляется.
– Ну что ж. Тогда забудем об этом. Тебе нужен покой. Я забочусь только о твоей безопасности.
Ведь именно этого я и хотела – чтобы он принял меня обратно, чтобы я могла уйти и жизнь стала нормальной. И все же мне неспокойно. Такого напряжения между нами я не чувствовала с четырнадцати лет, когда мне стало известно, что Саймон умер. Отчасти я знаю, что отец говорит мне то, что я хочу слышать.
Он откашливается.
