— Svet, — сказала она. Сказала на языке этих неведомых Rooskies.
Все пять пальцев послушно увенчались золотистыми коронами огоньков, словно Молли держала пять зажжённых свечей.
— Smotrite, gospozha Starshaya…
Звуки странного языка больше не казались чужими.
— Molodetz! — гаркнула госпожа Старшая, хватая Молли за левую руку. — А теперь идём отсюда. Зверя нечего без нужды беспокоить.
Как ни странно, но, когда они выбрались на поверхность, их встретило ночное небо, великая и страшная бездна, только, в отличие от пропастей земных, поистине не имеющая дна.
— Теперь не боишься? — Сухая рука старой колдуньи обхватила Молли за плечи.
Молли помотала головой.
— Utro vechera mudrenee, сейчас спать ложись, а назавтра…
— Госпожа Старшая! А можно спросить?
— Ну, чего тебе, egoza?
— А почему утро умнее, чем вечер? Я так утром жуть как спать всегда хочу, и не думается вообще!
— Мне тоже, — усмехнулась Старшая. — Наше, колдовское время — ночь. С давних времён это повелось. Но люди привыкли так говорить, ну и я за ними.
Они шли ко двору госпожи Старшей, и головы на частоколе почтительно замолкали, разве что какая–то из них едва слышно пыталась подольститься.
После подземелья Зверя дела у Молли с Землёй и впрямь пошли на лад. Нельзя сказать, что все затыки, препоны и прочее исчезли как по волшебству, но заклятия теперь хотя бы не теряли форму, а госпожа Старшая перестала хмуриться и выразительно поглядывать на кадушку с пучком розог.
«И чего пугали меня они все? — раздумывала Молли. — И Таньша, и госпожа Средняя… чего тут такого уж страшного, у госпожи Старшей? Ну, всыплет порой по заднице, ну так ведь без злобы и за дело! Я б, наверное, сама себя тоже за такие глупости б выпорола. Чего тут страшного?..»
А спустя всего лишь два дня к ним в ворота постучали.
Хорошо одетый, в новом touloupe, расшитом по вороту низу и обшлагам, дородный краснолицый путник с большими усами и большим же животом. Он шёл пешком, ведя за собой пару мохнатых лошадей под вьюками. Вид у него был растерянный и напуганный — чего вообще–то в стране Rooskies Молли почти не видывала.
Госпожа Старшая высунулась из окна, несмотря на холод. Крикнула:
— Gei, dobryi molodetz! Chego pozhaloval? Dela pytaesh' ali ot dela lytaesh'?
Молли с грехом пополам могла понять, что старуха осведомляется, с чем явился незваный гость. Ответ его девочка не уразумела уже совсем, но, судя по тому, как вдруг нахмурилась колдунья, ничего хорошего слова его в себе не содержали.
— Та–а–ак, — протянула она сквозь зубы. — Кажется, придётся тебе кое–что увидеть, мисс Моллинэр. Кое–что такое, что даже я б не сразу стала тебе показывать. Верея старая меня до этого только на второй год допустила, невесть сколько веников об меня до того изломав, пока не сочла, что я готова. Но… ничего не поделаешь, мисси, взявшись за гуж, не говори, что своя рубашка ближе к телу.
Молли стало не по себе.
— Ступай огонь разожги. В подвале.
Девочка повиновалась. Хотя в животе вдруг сделалось очень нехорошо — уж больно Молли не нравился взгляд госпожи Старшей. Сухой, режущий, беспощадный.
…Огонь в очаге уже жарко пылал, когда Старшая спустилась в подвал вместе с гостем — его густые усы обвисли, все мокрые, лихорадочно дёргался кадык. Он боялся, смертельно боялся и отчаянно потел, капельки сбегали вниз по вискам и щекам, срывались с пористого мясистого носа.
В нём была сила, Молли ощутила это мгновенно. Наверное, подобно тому, как мама сразу же ощущала, болеет
Молли или нет, даже не прикоснувшись к её лбу и не имея врачебного факультета за плечами, как у папы
В человеке была сила, и он тяжко маялся ею. Маялся, словно от вздутия кишок, если не от их же заворота.
— Не может направить. Не может совладать, — вполголоса бросила колдунья, продолжая всё это время выспрашивать гостя на языке Rooskies. —
