Она понятия не имеет, что случится с ней завтра; от неё будут требовать какой–то неведомой «службы» — всё так, но ей не было страшно. Она боялась за других — за маму, папу, братика, за Фанни, но не за себя.
Потому что эти двое могли управляться с магией. Они не боялись её, они могли управлять ею. И при этом называли её «чародейкой». И не были враждебны, ничуточки. Хотя — она покраснела — имели все основания быть. Да Волка на то уже и намекала.
— Ты стреляла, — повторила раз уже сказанное сестра Всеслава. — Ты знала, куда тебе следует попасть. Знала, что мы можем помочь. И всё равно стреляла. Твоё проклятое Королевство наступает на нас, мы отбиваемся, как можем, но пятимся. Год за годом, всё пятимся, медленно, но верно.
Молли опустила глаза. Да, конечно. Они — bloody[17] Rooskies, они враги. Так было, так будет. Они… они на пути прогресса. Да, да, именно так. «Бревно, лежащее поперёк дороги Прогресса», как говорил папа, внушительно поднимая палец. А бревно надо убрать.
Но…
— Не бойся — Волка смотрела на неё строго, но без ненависти, злобы или отвращения. — Ты теперь с нами. Ты наша.
Молли заметила, как покачал головой Всеслав.
— Она… всегда будет своей собственной, — медленно и с усилием сказал он. — Не требуй, чтобы она… predala by… перешла бы на нашу сторону… вот так быстро. — Он явно нарочно говорил на имперском — хотел, чтобы Молли услыхала бы его собственные слова, а не перевод.
Волка нехотя кивнула, провела ладонью по густому волчьему меху на своей голове.
— Так или иначе, с магией тебе в Норд—Йорке было бы не выжить. Или свои б убили, или сама б погибла. Впрочем, Предслава Седая тебе лучше всё это скажет. Давай пошли! Да не трусь, Блэкуотер! Небось в бою trusa ne prazdnovala… труса не праздновала. Не трусила, в общем. Имела смелость стрелять — имей смелость и в глаза взглянуть той, в кого целилась.
Молли сглотнула, живот сжался. Ой, ой, кажется, она таки трусит. Самым позорным образом.
Следом за Волкой она шагнула из комнатки в холодные темноватые seni, как их назвала волчица–оборотень. На стенах висит какая–то утварь, лопаты, топоры, грабли, вилы, всё — аккуратное, чистое, в полном и совершенном порядке.
— Погоди. — Молли ощутила, как болезненно сжался живот и то, что ниже. — Мне… мне нужно… — Она покраснела до ушей. Господи, о таких вещах говорить при мальчишке!
— А, — поняла Волка. — Пойдём, покажу. Извини, умывальников, где вода сама на тебя течёт, у нас тут нет. Да и всё остальное… гм. Ничего, привыкнешь, Блэкуотер. Кошка твоя, во всяком случае, уже освоилась. И даже мышь поймала.
Словно отвечая на её слова, из небольшой дырки прохода, явно нарочно оставленного строителями в углу двери, возникла Диана. Села и принялась вылизываться. Мордочка её являла донельзя довольное выражение.
— Она здесь уже как дома, — усмехнулась Волка. — Ладно, идём.
Да, с удобствами в доме этих Rooskies оказалось не очень. Совсем «не очень». Молли с ужасом воззрилась на то, что они называли «отхожим местом», «латриной» — Волка вспомнила даже такое слово.
«Нет–нет–нет, я так не могу, — стонала про себя Молли. — Я так не привыкла. Варвары, точно, варвары. Эх, эх, где ты, мой тёплый ватерклозет, где было так удобно читать…»
Да, здесь было холодно. Весьма холодно. Печки тут суровые Rooskies не предусмотрели.
Кое–как справившись и использовав по назначению целую бадейку воды, Молли пулей вылетела из… из… в общем,
— Ничего, привыкнешь, — бросила сестра Всеслава. И добавила обидное: — Неженка…
Молли проглотила, лишь поёжилась. Но её оскорблённые приватные части прямо–таки вопияли от негодования.
— Ванной у вас, я так понимаю, тоже нет? — слабым голосом спросила она, вспомнив слова Волки о загадочном «доме мытья».
— Такой, как у вас, — нет, нету Но ничего, тебе понравится, — фыркнула Волка. — Я обещаю. Идём. Предслава Меньшая ждёт.
Как ни странно, слово «Меньшая» сестра Всеслава произнесла с известным придыханием, словно графский или даже герцогский титул.
Мальчишка распахнул дверь, такую же низкую, как и все остальные в этом доме.
Там было темно, тихо и особенно сильно пахло травами. Много места занимала тщательно побелённая печь, занавески на окнах задёрнуты, в просвет меж ними можно кое–как разглядеть плотно закрытые ставни.
На высокой кровати у противоположной стены, под таким же цветасто–лоскутным одеялом, что и у Молли, лежала женщина. По подушке растекался поток чудесных, длинных и густых волос. Седых волос, но совершенно не старушечьих. Напротив, они словно светились сами по себе. Молли так и замерла, разинув рот.
Волка, не церемонясь, пихнула её в бок. И низко поклонилась, отводя правую руку от левого плеча и касаясь пола.
Молли, как могла, попыталась повторить движение. Но если гибкая Волка, касаясь пола, аж согнула руку в запястье, то Молли едва–едва дотянулась кончиками пальцев. И получила ещё один ехидный взгляд, а губы Волки, шевельнувшись, беззвучно произнесли всё то же обидное: «Неженка!»
— Предслава Вольговна… — осторожно проговорила Волка, выпрямляясь. — Vot…
