«Отпускай!!!» — заорал надтреснутый старушечий голос в самое ухо.
И Молли отпустила.
Словно исполинский огненный молот низринулся с небес прямо на ползущий в середине бронепаровик. Сгусток пламени, вытянувшийся из руки Молли и грянувший прямо в основание трубы. С лёгкостью проломивший броневые плиты и пошедший дальше, глубже, круша трубы и паропроводы, стенки котла и огневодные трубки, колосники, саму топку и вообще всё, что попадалось ему на пути.
Молли на миг словно сама оказалась внутри гусеничной машины, в её тьме, среди запахов масла, оружейной смазки, угольной гари, пороха; мелькнули, словно призраки, замершие фигуры людей, бледные и смазанные.
Мелькнули правильные ряды жёлтых снарядов.
Огонь объял боеукладку, завывая от злобного торжества. Он заполнял собой всё, не слушая истошных воплей, он выплеснулся из люков и щелей, из амбразур и бойниц, он повёл могучими плечами, словно пленный воин, наконец–то набравшийся сил разорвать путы, — и тщательно заклёпанные швы меж броневыми плитами послушно расступились.
Там, где только что, натужно пыхтя и изрыгая снаряды пополам с пулями митральезы, ползло механическое чудовище, — там росло и ширилось, лезло вверх, к тучам, весёлое, огненное, золотисто–оранжевое облако.
Но огня было ещё много, очень много, он не унимался, он требовал выхода — и Молли, всё на том же диком кураже, не ощущая, где она — на земле, над землёй или вообще под облаками, потому что поле боя она видела словно с высоты птичьего полёта, ударила снова. По второму из ползунов. Одарила прямо в лоб, в тупое бронированное рыло, в заливающуюся злобным треском митральезу; ненависть сорвала блок стволов с крепления, вбила его в тесное пространство ползуна, словно тараном, прошибла им стенку котла, вогнала его на всю глубину, словно охотник, копьём поражающий чудище до самых кишок и желудков.
И лишь после этого, услыхав дикие вопли обожжённых паром, огонь милосердно положил конец их мучениям.
Боковые стены вместе с пушками рухнули во мгновенно растаявший снег, крышу, что уже разламывалась на части, подбросило футов на тридцать, если не на все пятьдесят; а огонь, не останавливаясь, множеством яростно–ярких, шипящих змей кинулся к третьей — и последней — машине.
Молли встряхнула руками, потому что огонь, даром что её собственный, жёг уже нестерпимо. Встряхнула — и целый веер пламенных брызг устремился к замершему вдруг ползуну.
Люки его распахнулись, и фигурки в чёрной форме одна за другой выбрасывались в снег. Молли не смотрела на них, они ничего не значили, ей нужно было остановить броненосное чудовище — и она его остановила, вогнав последний клуб огня прямо в дымовую трубу.
Она ещё успела увидеть, как рванулись во все стороны струи пламени, как горела броня и как на месте последнего ползуна осталась лишь груда чёрных оплавленных обломков.
И — да, вот оно, её эхо! Катится от неё во все стороны, содрогаются сосны, ой, вот одна взлетела, выдранная с корнем, словно гигантской невидимой рукой, падает вниз размолотый в щепу ствол; а волна спешит дальше, ой, что это, что за огнистые ручьи под землёй, почему там всё начинает бушевать, мама–мамочка, ой, что это, что?!
А потом пришла боль, яростно двинувшая ей под дых, вцепившаяся в волосы, ввинтившаяся в виски и начавшая драть — методично и люто.
Молли успела только взвыть, прежде чем её поглотило милосердное забытьё.
Глава 6
И вновь ей пришлось просыпаться, приходить в себя, мучительно выныривая из омута боли и кошмарных видений. Голова раскалывалась так, что хотелось, по примеру Зевса, попросить кого–то разрубить ей лоб топором. В глазах всё плавало и двоилось. Руки не поднять, ногой не шевельнуть. Ох–ох– ох, ну точно старая бабка…
Но небо над головой по–прежнему ярко–синее, и скрипят полозья по снегу.
— Молли? Очнулась? Сейчас Вольховну позову. — Ага, Таньша. Осунувшаяся и встрёпанная, синие крути под глазами.
— Волка… — у Молли вырвался еле слышный шёпот. — Мы их… мы их… остановили?
Мы. Их. Остановили.
У неустрашимой Волки вдруг дрогнули губы, и она как- то слишком уж поспешно отвернулась.
— Сейчас… Вольховну. — И она соскочила с саней. Соскочила как–то неловко, коряво, зашипев от боли.
Молли закрыла глаза. По вискам размеренно лупили сотни паровых молотов.
Холодные сухие пальцы берут её за кисть. Ласково гладят ладонь.
