Уголки губ Петры дрогнули в полуулыбке, и Димитрий расценил это как добрый знак, попытался взять ее за руку, но девушка мягко отобрала пальцы:
– Извините, они кушать хотят.
– А ты? Ты есть не хочешь?
– А это уже не ваше дело, – голос Петры звучал вежливо, но твердо.
– Да брось. Ну что, так и будешь тут сидеть целыми днями?
– И это уже не ваше дело, – вздохнула она.
Димитрий прожег взглядом ее нарочито спокойное лицо.
– Не простишь?
Петра бросила крошки, игнорируя его взгляды на себе.
– А вы просите прощения?
– Пока нет, – он снова попытался коснуться ее ладони, и на этот раз Петра не стала сопротивляться. – Кто булку дал?
– Старушка одна. Поделилась.
– А работу уже нашла?
– Нет еще. Вы были правы, посудомойки тут не особо в цене.
Он вынул хлебный огрызок из руки Петры и целиком запустил в голубиную стаю. Птицы прыснули во все стороны, поднялись в воздух, хлопая крыльями, а затем так же слаженно кинулись обратно, чтобы растерзать богатую добычу.
– Тебя никто не обижал? Не приставали?
– Нет. Я в зале ожидания ночую. Там полиция дежурит.
– Молодец. Но все равно надолго этого не хватит. Поверь, тебя уже приметили. Остальное – вопрос времени, – Димитрий положил ее ладонь себе на колено, взял Петру за плечи с выступающими косточками, развернул к себе. – Пойдем домой. Хватит тут сидеть.
Она выдохнула и помотала головой.
– Не пойду. Не умеете вы прощения просить.
– Умею, – прошептал он уже в ее висок, двумя руками обнимая так, словно хотел загородить от всего мира, – я все умею, когда захочу…
– А сейчас хочешь?
– Очень.
Щекой она потерлась о его щеку, доверчиво, как котенок. Димитрий чуть повернул голову, не настаивая, но предлагая Петре самой сделать выбор. Она поколебалась, затем медленно приблизилась к его губам, дразня теплым дыханием. Обхватила ладонями лицо, потерлась кончиком носа о его нос, заглянула в глаза, снизу вверх, словно проверяя, ощущает ли он то же самое. Коснулась его губ осторожно, а он не мог уже осторожничать, раздвинул их, завладел ее ртом, стараясь не кусать, не причинять боли.
Моя… Наша… Моя…
Кажется, он шептал ей это вслух, в коротких секундных перерывах между поцелуями. Грань между человеком и чудовищем натянулась, зазвенела и лопнула, Димитрий уже не понимал, кто он есть в данный момент, чьим голосом он произносит эти слова. Обе его половины хотели одного и того же. Петра не слушала, ее руки были вокруг его шеи, спина изгибалась под его пальцами. Красивая, нежная, податливая. Вся его. Вся.
– Дурак ты, – со стоном первой вынырнула она из этого омута, ладошкой зажала ему рот, отгородила его жадные губы, которые хотели продолжать и продолжать. – О, боги, какой же ты дурак!
Он стряхнул ее руку. Недовольно фыркнул.
– Я не дурак. Я – сумасшедший. Это разные вещи.
– Сумасшедший. Точно сумасшедший… на нас же смотрят!
– Ничего. Отвернутся.
Потом они разжились горячими булочками и кофе в пластиковых стаканчиках. Димитрий глотал обжигающий напиток, почти не чувствуя дрянного приторного вкуса, и смотрел, как белые зубки Петры впиваются в сдобное тесто. Она старалась не спешить, но все равно ела чересчур торопливо. Как очень голодный человек, который не хочет этого показывать.
– Никогда бы не подумала, что это так вкусно! – она жмурилась и облизывала пальцы, испачканные в сладкой пудре. – Откуда ты узнал, что здесь продают такую вкусноту?
Он молча улыбался и подвигал ей свою нетронутую тарелку.
– От кого ты бежишь? – спросил, наконец, когда Петра расправилась с обеими порциями.
Она мгновенно переменилась в лице, теплые лучистые искорки в глазах исчезли. Петра спряталась за своим кофейным стаканчиком и сделала вид, что пьет.
