Сторож брату своему

Казим раскрыл рот и не смог выдавить ни звука – теперь он их увидел.

Следы.

Отпечатки узких женских ступней, в мягкой пыли – вот. Звяк. След. Звяк. След.

Зазвенело перед носом. В белесую пыль легла удлиненная ямка – пальчики сомкнуты, пяточка вдавлена.

Звяк.

У айяра зашевелились волосы под папахой.

Звон прекратился. Последние следы легли рядышком, ножка к ножке. Прямо перед ними.

Она засмеялась – тихим, нерадостным колокольчиком.

И в уши, негромко, со вздохом, вошло:

Ну где же он, мой муж?.. Ты не видел моего мужа, Казим?..

И тут же, со всех сторон, оглушающее:

Ауауаууууууу!..

Псы Манат завыли во всю глотку, разом, невыносимо пронзительно и злобно.

Истошно заорав, айяры подскочили и с воплями, путаясь в шароварах и полах бурок, припустили вниз по тропе.

Аааааа! Прочь, прочь из проклятого места!

Вслед им послышалось тихое, укоризненное:

Где же мой муж?.. Джундуба, я знаю, ты придешь за мной…

Айяры, вопя на пределе легких, неслись вниз по склону.

С грохотом протопав по деревянному настилу над водостоком, задыхаясь, побежали мимо глухих заборов.

Уже не орали во всю глотку, только в груди надсадно свистело. А может, ветер зудел.

Влетев на – слава предвечному огню! – ярко освещенную базарную площадь, ушрусанцы врезались в толпу и только тогда перевели дух.

На них оборачивались. И поджимались, уступая дорогу, – хотя куда бежать теперь, Казим с Ибрахимом и сами сказать не могли. Главное, огни кругом! Люди! Дышат, ходят, видно их! Факелы трещат, овцы блеют! Хорошо! Жизнь!..

– Эй, брат! Казим, брат! Ибрахим, брат! Эй!

Совсем хорошо! От навеса чайханы к ним спешили товарищи!

Казим едва не упал в объятия Ваки:

– Ф-фух, огнем клянусь, я такого еще не видел, пусть задерет меня волк в ущелье, в бога же ж в душу, клянусь пометом Варагн и тысячи дивов!..

– Эй, как кричишь! – фыркнул Ваки и крепко хлопнул товарища по бурке, подняв облачко пыли.

Повылезавшие из чайханы заржали – во завернул! Побалтывая стаканчиками с чаем – ведь как были сюда побежали, с чем в руках сидели, так с ковриков и вскочили, – все пошли обратно под навес.

– Подожди, не хочу чаю! Ничего не хочу! – отбивался Ибрахим. – Где Алхан? Побратим мой где?

Обтянутая дорогим сукном спина Ваки напряглась и закостенела.

А когда Ваки обернулся, стало видно, что и лицо у него такое же – твердое, как из камня. И глаза – холодные. Ваки тихо сказал:

– Помолчи, брат. Не надо трепать языком на площади.

Ибрахим открыл и закрыл рот, а у Казима сердце камнем ухнуло в желудок и принялось бурно толкаться с кишками.

Все вернулись в чайхану. Последние посетители успели разойтись, хмуро косясь на широко, вразвалку ступающих айяров. Ушрусанцы сели тесным кружком, сдвинув головы.

– Мы нашли его мертвым в углу двора. Под дровами, – тихо сказал Ваки.

– К-как?..

– Лисица учуяла – залезла во двор и тявкать начала, подкапываться… помоечная тварь, думали, за отбросами копает, а она повизгивает, аж заходится…

– Это что же, кто-то разобрал поленницу, положил Алхана в углу, а потом накидал сверху дров?!..

– То-то и оно, – сжал челюсти Ваки. – Что во дворе полно народу было…

– А остальные? – быстро спросил Ибрахим. – Местные? Продавец фиников и…

– Нашли под крыльцом собственного дома. Запах пошел. Сняли половицы и…

– А… тот, другой?

– Куда пошел, там и отыскали. Куфия поверх всего в отхожем месте плавала…

Все сглотнули и запереглядывались.

– Это что ж, выходит, их за то, что они финики и девок нам продавали?