Ливия не может понять, поддразнивает ее женщина или хочет утешить. Лицо миссис Грендель не приспособлено для выражения эмоций, и поэтому обе ведут себя сдержанно и неловко.
— А вот и он. — Это Грендель, следом за ним входит мрачный Томас. — Давайте поищем вам какой-нибудь еды, молодой человек. Вы, должно быть, умираете с голоду.
За миской холодной рыбной похлебки Томас рассказывает о том, как провел день. Ливия отмечает, что он ест, позабыв о манерах. Сказывается детство без присмотра взрослых.
— Я пошел по западной дороге. Расспрашивал всех, кого встречал. О рыжем подростке в грязной одежде. С вежливой речью, в хороших ботинках. Подумал, вдруг кто-то видел его.
Он кривится, чавкает, вытаскивает изо рта рыбьи кости, продолжает:
— Прошагал бог знает сколько миль, расспросил несколько десятков человек. И все без толку, никаких следов Чарли. Потом я встретил жестянщика родом из Оксфорда и узнал от него, какие слухи ходят про нашу школу. По его словам, на одного из учителей напала банда грабителей. «Скормили его своим псам, — сказал он. — Нет, подумать только. Псы обглодали его от макушки до пят». — Томас трясет головой, словно хочет прогнать этот образ. — Еще жестянщик сказал, что кто-то пришел и спас дочь учителя. «Рыжий рыцарь, одетый, как нищий, — так он описывал спасителя. — Стащил малышку прямо из-под носа у грабителей и переправил в безопасное место. Но главное-то в другом! Уже потом этот рыцарь понял, что учитель сделал операцию на девочке. На родной дочери! И она стала наполовину человеком, наполовину машиной. Клянусь всеми папскими святыми!»
Томас с гримасой на лице делает передышку.
— Но это же чепуха. Небылицы какие-то, — хмурится Ливия.
— Небылицы? Может, и так. Еще один человек рассказывал мне, что по лондонскому тракту бродит дьявол. Дьявол с ожерельем из человеческих пальцев. — Томас подцепляет последний кусок рыбы в тарелке. — И вот что мне кажется: рыжий рыцарь, о котором говорил жестянщик, это, должно быть, Чарли. Если так, дома у Ренфрю случилось что-то по-настоящему ужасное. Теперь Чарли неизвестно где, между Оксфордом и Лондоном.
— Что же нам делать? Чарли может быть где угодно. А мамина доставка — следующей ночью.
— Не надо было разделяться! — Томас чертыхается и встает с потемневшим от гнева лицом. — Что делать? Ждать.
— Если с Чарли что-то случилось, — добавляет он, уже выходя из кухни, — я заставлю их заплатить. Твою мать. Школу. Всех.
Но даже сейчас в струе дыма, которую оставляет за собой Томас, есть не только его ярость. В ней есть нечто виноватое, шепчущее ее имя.
Ливия остается на кухне допоздна и беседует с Гренделем. Иначе пришлось бы ложиться. И тревожиться за Чарли. И слушать, как мечется под одеялом Томас в соседней комнате. Впервые после ухода из отцовского дома она жалеет, что вообще встретила двух этих мальчиков.
Поэтому она сидит и расспрашивает Гренделя. О его молодости. О Лондоне. О работе в церкви. Наконец, о его шее. Это единственное, что в нем есть кривого. Одна сторона горла кажется короче другой. Ее пересекает бугристый шрам.
— Что с вами случилось?
— Я сам это сделал. Однажды утром брился перед зеркалом. В руке была бритва. Знаете этот звук — когда лезвие срезает щетину? Я слушал его, и мне вдруг стало так одиноко. Не просто одиноко, а так, будто во всем мире остался один я. И больше никого. Тогда я подумал: почему бы не положить этому конец? Вернее, так подумали мои руки. Казалось, они сами пришли к этому выводу. — Он пожимает плечами. — Но я перерезал только мышцы. В артерию не попал. Хирург меня заштопал, только был он пьян и напортачил со швом. Во всяком случае, так сказал другой хирург, когда я со своей шеей попался ему на глаза. Но все равно он спас мне жизнь. Моя жена — дочь того, первого хирурга. Ей пришлось выхаживать меня, пока заживала рана. — Его взгляд теплеет. — Она поняла, что я за человек, но все равно заботилась обо мне.
Ливия молчит, пытаясь соотнести этот рассказ с женщиной, которая пустила ее в свой дом. Жизнь у нее нелегкая. Каждый день она копается в речном иле, собирая раков, моллюсков, тряпье и кости, чтобы потом на рынке получить за свои находки мясо и деньги. На поясе всегда висит дубинка — для защиты от конкурентов. Тем вечером миссис Грендель мыла в тазу говяжьи почки перед тем, как сварить их, и жаловалась на дороговизну. «Два лишних рта, — повторяла она, — а кошелек не бездонный». И при этом смотрела на Ливию. От таза шел резкий запах мочи.
Наконец она говорит Гренделю:
— Должно быть, вы очень сильно ее любите.
Он тяжело вздыхает:
— Да. Но я люблю ее головой. А в супружеской жизни бывают моменты, когда надо любить другими частями тела. Теми, которые забывают обо всем и дымят.
Грендель резко умолкает, охваченный сомнениями — не слишком ли юна Ливия для таких откровений и не слишком ли высокородна.
—
Он кивает, хотя и не сразу.
— Я видел это у других людей. Это вроде жадности.
