Дым

— Не очень отчетливо. И скорее всего, я ослышался. Видите ли, имя было английским. А ведь англичанам теперь не разрешается выезжать из страны.

— Просто повторите то, что вы слышали.

— Эштон, — говорю я. — Себастьян Эштон.

Глаза толстяка загораются.

— Себастьян Эштон! Как забавно.

Он оборачивается к одному из клерков, которые всегда маячат неподалеку, в пределах слышимости:

— Узнайте все, что сможете, о проекте обновления городской канализации. Проверьте у всех работников компании документы, разрешающие въезд в страну. Установите наблюдение.

— Теперь я могу идти? — окликаю я его, так как он поворачивается, чтобы покинуть помещение.

— Скоро.

Несколько часов спустя возникает небольшая суматоха. Два человека притаскивают лающего пса. Это огромный зверь, бладхаунд. Обе задние лапы, по-видимому, перебиты. Когда он не лает, то пытается кого-нибудь укусить. Они бросают собаку в соседнюю камеру, где она забивается в угол, принюхивается и начинает глядеть на меня своими красными глазами.

Вновь заходит толстяк, чтобы посмотреть на собаку.

— Старайтесь не дымить, — говорит он мне. — Дым приводит ее в бешенство.

— Зачем она здесь?

Он пожимает плечами:

— Дело, связанное с вашим. — Он просовывает сквозь решетку палку и тычет ею в бок собаки. Та скулит, потом вонзает свои клыки в древесину. — Мои люди утверждают, что не видели ее хозяина. Но я думаю, что видели и испугались. Испугались школьника! Сейчас ходит слух… Но вы, капитан, и без того уже верите в дьявола.

— Что вы сделаете с собакой?

Он добродушно смотрит на меня.

— То же, что со всеми заключенными. Или приручим, или убьем.

— Я могу идти? — снова спрашиваю я.

— Скоро.

По крайней мере, меня опять кормят.

Шрам

— Ты по-прежнему молишься?

Слова — они такие маленькие, такие хрупкие. Голос Чарли пропитан тишиной церкви.

Томасу не приходится думать над ответом.

— Нет, — говорит он. — Это все ложь.

— Да. Но я все-таки молюсь. Вопреки самому себе. Поздно ночью: складываю ладони под одеялом, где их не вижу даже я сам.

— Почему?

— Наверное, привычка. Может, есть что-то… понимаешь? Есть что-то настоящее под всем этим чертовым враньем… Что ты вздрагиваешь?

— Ты выругался, — жалуется Томас. — Чарли Купер чертыхается. В храме. Где его может услышать Бог. — Потом добавляет шутливо, оглядывая алтарь: — Хм, получается, что я тоже все еще верю.

Впервые со времени воссоединения они улыбаются друг другу. Возможно, они пришли сюда именно за этим. Ночь и день им пришлось провести в жилище Гренделя, наблюдая за хлопочущей леди Нэйлор, за приходами и уходами Себастьяна, за ребенком в маске. Надо было выйти на свежий воздух. Проверить, отпустит ли их леди Нэйлор. Узнать, пленники они или свободные люди.

Путь к рыночной площади они нашли почти машинально. Вот тут они должны были встретиться. Но когда Чарли добрался до площади прошлым вечером, уже после наступления темноты, там его никто не ждал. Холодный и голодный, он попытался переждать ночь в церкви. Дверь была заперта, но священник услышал стук, отпер, разобрался в объяснениях грязного, продрогшего паренька и понял, что это тот самый Чарли, которого ждут новые друзья