себя «Иуда», отчего-то в последний момент, закрыв глаза, на ресницах которых засверкали слезинки.
Эди знал цену этим слезам — это были слезы загнанного в угол шпиона, знающего, что у него нет никакой перспективы на будущее. И, чтобы поддержать начатую тему сказал:
— Мне больше импонирует его наблюдение о том, что все мы мечтаем о каком-то волшебном саде роз, который находится за горизонтом, вместо того чтобы наслаждаться розами, которые цветут прямо за нашими окнами, — улыбнулся Эди, процитировав Дейла Карнеги, которого в свое время читал с упоением. Ему тогда наряду с другими запомнилось именно это его изречение, поскольку о чем-то подобном в постижении красоты мира и его восприятии высказывался и Мабуни, но в свойственной японцам утонченной манере.
Иуда слушал Эди, кивая в знак согласия, а потом поднял на него глаза, стряхнув с ресниц слезинки, и произнес, ухмыльнувшись:
— Карнеги попал в десятку, когда сказал, что людьми правят гордость и эгоизм, а движут тщеславие и предрассудки. Я, читавший его книги в американском варианте, не сделал в свое время нужных выводов и потому нахожусь сейчас на краю пропасти, точнее, лечу в нее, на острые камни. И главное, ничего нельзя исправить, переделать заново. Все, о чем думал, на что рассчитывал, надеялся — в один миг рухнуло. И что трагичнее всего, о боже мой, подвел дочь, которую растил, оберегая от всех бед, разрушил ее жизнь… — сдерживая рыдания, проговорил «Иуда», сжав кулаки до хруста в суставах.
— Я искренне сочувствую вам, особенно, когда говорите о дочери. Видно, что вы очень ее любите. Поэтому нужно искать какой-нибудь выход, чтобы ее поддержать, помочь, если вас осудят. Наверняка у вас имеются друзья, близкие, с которыми делились куском хлеба и которые могут в таком случае подставить плечо.
— Есть такие люди. Но, как только представлю, что Леночка останется одна в этом огромном и жестоком мире, я начинаю сходить с ума, теряю самообладание и бываю готов наложить на себя руки. Был бы уверен, что с того света не стану видеть ее страдания, сейчас удавился. А то может так случиться, что именно такую меру наказания вынесет мне небесный суд за суицид. Я верую в Бога, невзирая ни на какой большевистский атеизм, как, впрочем, верует и моя дочь.
Эди слушал «Иуду», зная, что перед ним исповедуется убийца и враг, но отчего-то ему было жалко его, раздавленного и кающегося. Но еще больше ему жалко было его дочь, виноватую только в том, что родилась от семени этого изверга, убитую им жену, которая наверняка хотела жить, возможно, и любила его за какие-то достоинства. Очевидно они были в нем, иначе бы не полюбила, не стала выходить за него замуж, ведь не с человеком же с лентой через плечо, на которой написано «шпион», она венчалась.
«Иуда» еще долго говорил о своих переживаниях, любви к дочери и о том, что хотелось бы жизнь заново начать, которую он строил бы по законам любви и согласия. Но неожиданно открывшаяся кормушка и вслед за этим вброшенный в камеру почтовый конверт, который пролетев пару метров шлепнулся на пол, заставили всех, в том числе и наших героев, несколько напрячься. Быстрее всех у конверта оказался Слюнявый, который хапнул его с пола и, поднеся к лицу начал рассматривать. В этот момент из угла с блатными донесся голос Долговязого:
— Канай сюда, чё уставился, малявы не видел?
— Братан, малява интеллигенту, — небрежно крикнул Слюнявый в ответ и тут же, сделав несколько быстрых шагов, передал конверт Эди, встретившим его коротким: «спасибо», после чего Слюнявый, бросая презрительные взгляды в сторону наблюдавших за ним зэков, вернулся в свой угол, в котором сразу же завязался приглушенный разговор блатных, скорее всего, связанный с весточкой для интеллигента.
Эди, аккуратно надорвав конверт, извлек из него конверт поменьше, адресованный Бизенко, и сберкнижку с короткой запиской адвоката: «Информация о скором освобождении подтвердилась. Протест получил ход, буду, как обещал, послезавтра. Конверт передаю через своего знакомого из конвоя, которого потом нужно отблагодарить». Эди, прочитав записку, положил ее раскрытой рядом с собой на постель и приступил к изучению сберкнижки.
— Молодец адвокат! Он и на самом деле человек слова, — восхищенно вымолвил «Иуда», смотря на лежащую рядом с Эди записку.
— Купил надзирателя, здесь они работают на блатных и купцов, а прямыми своими обязанностями занимаются так, на всякий случай, — жестко произнес Эди и, кивнув на записку, предложил: — Почитайте, в ней об этом написано.
После чего «Иуда», наклонившись к записке адвоката, быстро пробежал ее глазами и в свою очередь протянул Эди письмо Глущенкова.
— Зачем мне это?
— Почитайте для интереса, это один из тех, о ком я говорил.
— Ну, если только из этих соображений, — сказал Эди, беря в руки лист, на котором прочитал написанное размашистым почерком: «Ты, даже находясь в тюрьме, умудряешься транжирить деньги. О каком ист. фонде речь идет, не понимаю, их сейчас столько развелось. Ну, бог с ними, не волнуйся, выдал я этому франту, как ты просил 2 штуки. От дачи расписки он отказался, сославшись на то, что не в долг берет и к этой фин. операции отношения не имеет: выполняет лишь просьбу своего подзащитного. Толковый человек!» — и вернул его «Иуде» со словами: — Нормальное деловое письмо, написанное грамотным человеком.
— Письмо, согласен, лаконичное и по делу. Но в нем нет никакой информации о том, кто к нему на самом деле приходил, как он выглядел, чтобы сейчас мы могли определить — у него был ваш адвокат или другой человек. Ведь чекисты могли направить и своего? Такое вполне могло быть, если
