Магда. — Кто-то поет, не так ли?
— Да. — Это было пение Моры. Голос Моры, скрипучий и сломанный, ни хрена не стоил; ее чувство ритма было сродни морской болезни, то вверх, то вниз; но для Кейли они были ни с чем несравнимо сладкими, глупые старые слова, сотрясающие грязный старый воздух.
«…Королевского канала…»
Пение прекратилось.
— Откуда оно взялось?
— Я не знаю.
Откуда-то издалека, это было единственное, что Кейли могла сказать наверняка. Оно доносилось из Дулинга? Где
Нежный ветер кружил во тьме. Воздух здесь был свежий и хороший, и под ногами земля чувствовалась не как цемент или липкая плитка, а как трава. Она присела и потрогала: да, это была трава, какие-то сорняки, приятно щекочущие колени. Где-то негромко щебетали птицы. Кейли проснулась, чувствуя себя сильной, молодой и хорошо отдохнувшей.
Тюрьма отняла у неё двенадцать лет, практически все тридцатые и парочку сороковых, а впереди маячили еще десять. Мора была лучшей частью этих потерянных лет. Союз, который они заключили, вряд ли бы имел продолжение за пределами тюремных стен, но в тюрьме все было клево. Если бы Кейли внезапно вытолкнули за двери Дулингского исправительного учреждения, она бы, конечно же, вспоминала Мору с теплотой и благодарностью, но пыталась жить дальше. Вы вряд ли могли долго сохнуть по тройной убийце независимо от того, какой странно очаровательной вы её находили. Эта женщина была сумасшедшей, в отношении этого Кейли не питала иллюзий. Хоть и любила Кейли всем сердцем, и Кейли нравилось быть любимой. И знаете, возможно, она, Кейли, тоже была немного чокнутой.
В то время, до тюрьмы, не было никакой безрассудной любви. На самом деле, не было вообще никакой любви, с тех самых пор, когда она была подростком. Во время одной делюги — не той, за которую ее упрятали — Кейли и ее парень грабили комнату в задней части почасового мотеля, пытаясь отыскать деньги и наркотики. В комнате находился подросток, сидевший в кресле-качалке. Кресло было хорошим, отполированным до блеска, совершенно неуместным в этом клоповнике, царский престол посреди мусора. В щеке подростка, который в нем сидел, зияла массивная вулканическая дыра. Она представляла собой переливающуюся смесь красного и черного цвета; неприятна штука, от которой шел зловонный запах гниющей плоти. Как это произошло? Началось ли это с царапины, в которую попала инфекция? Или кто-то резанул парня по лицу грязным лезвием? Или это было последствием какой-то болезни? Кейли была рада не знать и не переживать за это.
Она предположила, что подростку около шестнадцати. Он чесал свой бледный живот и наблюдал, как она и ее друг шныряли вокруг, в поисках тайника. Что с ним было, что он просто спокойно сидел и смотрел на них без капли страха?
Парень Кейли нашел то, за чем они охотились, под матрасом и засунул в куртку. Он повернулся к подростку.
— У тебя гниет лицо, — сказал он. — Ты это знаешь?
— Знаю, — сказал мальчик.
— Прекрасно. А теперь убирайся с кресла, сынок.
Подросток не стал нарываться на неприятности. Он встал со стула и перелег на пружинную кровать, продолжая чесать живот. Они забрали кресло- качалку вместе с деньгами и наркотиками. Они смогли это сделать, потому что у её парня был грузовой фургон.
Такую уж жизнь она вела в те дни, в ней она стояла плечом к плечу и помогала мужчине, с которым спала, украсть кресло, на котором сидел ребенок. Умирающий ребенок. И угадайте что? В той жизни, тому ребенку это было абсолютно по хер. Он просто лег и уставил свое изъязвленное лицо в потолок, почесывая живот и ложа хер на все происходящее. Может потому, что был под наркотой. Может потому, что он был похуист. А может и то, и другое.
Ветер донес цветочный аромат.
Кейли испытывала тоску по Море, но в то же время была взволнована предчувствием, что попала в лучшее место, лучше той тюрьмы, лучше мира вне той тюрьмы. Она чувствовала себя раскрепощенной, прямо земля уходила из-под ног.
— Кто бы вы ни были, я должна сказать вам, что мне страшно, — сказал Магда. — И я переживаю за Антона.
— Ничего не бойтесь, — сказала Кейли. — Я уверена, что с Антоном все в порядке.
Не зная, кто это был, и, не переживая. Она поискала руку Магды и нашла ее.
— Давайте пойдем навстречу пению птиц.
Они пошли вперед, в темноту, обнаружив, что спускаются по пологому склону между деревьями.
И что это — лучик света? Солнце пробивает брешь в темном небе?
Когда они подошли к заросшим сорняками остаткам трейлера, лучик солнца превратился в пылающий рассвет. С этого места они увидели идущую вдаль грунтовую дорогу — все, что осталось от разрушенной временем Болл-Хилл-Роуд.
