Клаудия то ли вздыхала, то ли стонала, то ли рыдала, или, может быть, делала все три вещи одновременно.
— О-о, Боже, — сказала она, подавившись хрипом. — Мне очень жаль.
Жанетт закрыла веки Ри. Так было лучше. Она позволила пальцу погладить зарубцевавшийся шрам на лбу Ри. Кто это с тобой сделал, Ри? Надеюсь, тот, кто это сделал, ненавидит и корит себя. Или что он мертв, и это почти наверняка было так. На девяносто девять процентов. Веки девушки были более бледными, чем остальная ее кожа, цвета прибрежного песка.
Жанетт низко наклонилась к уху Ри.
— Я никому не говорила того, что рассказала тебе. Даже доктору Норкроссу. Спасибо, что выслушала. Теперь спи спокойно, дорогая. Пожалуйста, спи спокойно.
Фрагмент горящей паутины поднялся в воздух, расцветая и искрясь оранжевым и черным. Это была не вспышка.
Гарт Фликингер, держа зажженную спичку, которую использовал для опыта над лоскутом паутины, попятился к журнальному столику. Его медицинские принадлежности, разбросанные на нем, со стуком упали на пол. Фрэнк, наблюдавший за происходящим от двери, с низкого старта метнулся к Нане, чтобы оградить ее от огня.
Пламя сформировалось во вращающийся шар.
Фрэнк прикрыл своим телом тело дочери.
Огонь горящей в руке Фликингера спички достиг кончиков его пальцев, но он продолжал её держать. Фрэнк почувствовал запах паленой кожи. В бликах огненного шара, парящего в воздухе над гостиной, эльфийские черты доктора исказились, словно он хотел — и его можно было понять — бежать.
Потому что огонь так не горит. Огонь не парит. Огонь не формируется в шар.
Последний эксперимент с лоскутом паутины давал окончательный ответ на вопрос «почему?» И ответ был таков: потому что происходящее было не от мира сего, и не могло лечиться медициной этого мира. Это осознание явно читалось на лице Фликингера. Фрэнк догадался, что и на его лице тоже.
Огонь превратился в колеблющуюся коричневую массу, которая внезапно распалась на сотню частей. В воздухе порхали мотыльки.
Мотыльки поднимались к светильнику; они трепетали по абажуру, по потолку, неслись на кухню; мотыльки танцевали под висящей на стене литографией Христа, идущего по воде, и оседали по краям рамы; мотыльки вспархивали в воздух и приземлялись на пол, недалеко от того места, где Фрэнк нависал над Наной. Фликингер на руках и коленях стал пятиться в сторону прихожей, всю дорогу крича (на самом деле,
Фрэнк не шевелился. Он сосредоточил взгляд на одном из мотыльков. Это был обычный мотылек, каких он неоднократно видел и ранее.
Мотылек полз по полу, прямо к нему. Фрэнк испугался, на самом деле испугался маленького существа, которое весило примерно столько же, сколько его ноготь и было живым выражением слова ничтожный. Что он мог сделать?
Да что угодно.
И он мог делать все, что угодно, пока не вредил Нане.
— Не трогай ее, — прошептал Фрэнк. Обнимая дочь таким образом, он чувствовал ее пульс и дыхание. Мир знал, как обвести Фрэнка вокруг пальца, заставляя поступать его неправильно или глупо, когда все, чего он хотел — быть правильным и хорошим, но он никогда не был трусом. Он был готов умереть за свою маленькую девочку. — Если тебе и нужен кто-то, то пусть это буду я.
Две чёрных точки на коричневом теле мотылька, его глаза, заглянули в глаза Фрэнка, и, казалось, что через них мотылек проник в его голову. Он чувствовал, как тот летает внутри его черепа, Бог знает, как долго, касаясь его мозга, волоча свои лапки по извилинам, подобно мальчику, сидящему на скале посреди ручья и рисующему палкой на водной глади.
Фрэнк ближе прижался к своему ребенку.
— Пожалуйста, возьми меня вместо неё.
Мотылек метнулся прочь.
Клаудиа, она же Сиськи-бомба, ушла. Офицер Лэмпли предложила ей оставить Жанетт в покое. Теперь никто не мешал Жанетт разговаривать с Ри. Или тем, что от нее осталось. Она чувствовала, что должна была рассказать Ри все это, пока та была жива.
— С чего все началось — я не уверена, случилось ли это утром или днем или ранним вечером, но мы были под наркотой в течение нескольких дней. Никуда не выходили. Заказывали на дом. В какой-то момент, Дэмиан припалил меня сигаретой. Я лежу в постели, мы оба, гляжу на свою оголенную руку, и спрашиваю: «Что ты делаешь?» Боль была где-то в другой комнате ума. Я даже руку не одернула. Дэмиан говорит: «Хочу убедиться, что ты настоящая». У меня до сих пор есть шрам, размером с пенни от этого сильного ожога. «Доволен? — Спросила я. — Ты веришь, что я настоящая?» И он говорит, «Да, но я
