— А… если мы и правда расскажем людям, что вы здесь? — Не-Трисс почувствовала, что атмосфера сразу же накалилась.
Секунду или две Сорокопут молчал, потом закрыл свою коробочку с маслом.
— Нам придется уйти. Я… выживу. Некоторые из нас тоже, умные и умеющие приспосабливаться. Остальные… — Он пожал плечами, и в этом не было ни капли жалости. — Большинство из них не справятся. Кто-то слишком стар, кто-то слишком потерялся в прошлом, некоторые слишком странные или слишком глупые. Один-другой… очень неприятные существа, и, возможно, им лучше было бы умереть. Но это мой народ, и это его последний шанс измениться и найти себе место в этом новом мире. Мне бы хотелось, чтобы они получили этот шанс. А если они не смогут им воспользоваться… что ж, пусть тогда присоединятся к ископаемым костям в ваших музеях.
Не-Трисс взглянула на Пен и увидела ту же нерешительность на ее лице, которую чувствовала сама.
— Я вижу, у вас до сих пор остался осадок от приема, который вам оказали по прибытии в город, — заметил Сорокопут. — Не могу вас винить.
Он посмотрел на прорехи в боку Не-Трисс и недовольно поморщился. Не-Трисс снова померещился мощный клюв, со щелчком раздавивший что-то маленькое.
— Детишки не были к вам добры, да?
— Детишки? — Не-Трисс осознала, что большинство существ были ростом ниже, чем взрослые.
— Кто еще мог быть так жесток? Погоди. — Он подошел к двери и свистнул, а потом Не-Трисс услышала, как он говорит: — Внутренности леди, верните их. Нет, все до единого кусочка. Я увижу, если чего-то не хватает. Входите в своих собственных телах — никаких личин или форм.
И в лавку потянулись сердитые, хмурые создания со склоненными головами, бесформенные, с худыми боками и в лохмотьях. Многие были одеты в пальто, полностью сшитые из утративших блеск птичьих перьев. У одного были заячьи уши и расщелина между носом и ртом, как на морде животного. У некоторых были лапы, а у одного — длинный, волочащийся крысиный хвост. Но по походке чувствовалось, что это впавшие в немилость дети. Все они по очереди подходили к Не-Трисс и что-то клали ей в руки — листья, веточки, клочки бумаги и, наконец, длинную лозу, которую вырвали из ее бока.
Это были дети. Уродливые дети, быть может, но Не-Трисс подумала, что не ей их критиковать.
— Маленькие чудовища, — с любовью произнес Сорокопут, и эта знакомая фраза заиграла новыми оттенками смысла. — Но чего ожидать? Брось раненую птицу в коробку с котятами… и не увидишь ничего красивого. Они просто делают то, что делают.
— Ты видела? — прошептала Пен. — Они боятся, Трисс. Боятся нас.
«Это правда», — осознала Не-Трисс, наконец в полной мере понимая, какое нелегкое решение предстоит ей принять. Некоторые обитатели Подбрюшья пугали, но неужели она и правда хочет погубить их? Что, если Сорокопут прав и кто-то из них безвреден, или беспомощен, или глуп, или просто слишком мал, чтобы понимать, что творит?
«Я тоже чудовище. И они, вероятно, тоже не могут ничего с этим поделать».
Она наклонилась к Пен и прошептала ей на ухо:
— Пен… я не хочу принуждать их и не хочу, чтобы они умерли. А ты?
Повисло молчание.
— Нет, — проворчала в ответ Пен. — Они просто дурачки. И… мы всегда можем вернуться и принести не одного петуха. Я думаю, что самый страшный из них — он. — Девочка ткнула в хозяина мастерской. — И он мне не нравится.
Не-Трисс призналась себе, что ей Сорокопут нравится. Но ей нравился и мистер Грейс. Они оба излучали эту ауру доверительности и внушали одинаковое чувство, будто делятся с ней самыми страшными тайнами, оказывая высокую честь.
— Сорокопут, — медленно произнесла она, — может быть, мы пообещаем то, что вы хотите… Но Пен права. Нам нужны два обещания от вас. Одно — правдиво ответить на все наши вопросы. Второе — что вы никогда не будете действовать против нас обеих. Никоим образом. Никогда.
Сорокопут долго молчал и, судя по виду, крепко думал. Птичья резкость в его лице стала еще заметнее.
— Умные маленькие ведьмы, — наконец произнес он довольно грубо.
Не-Трисс предположила, что это означает да.
ГЛАВА 25
ПАКТ
— Так мы договорились? — спросил Сорокопут, и обе девочки согласно кивнули.
Он сделал глубокий вдох и начал произносить клятву. Это был неуловимый музыкальный язык, напоминавший то, как женщина-птица произносила подлинное имя Архитектора. Слова были Трисс незнакомы, но она почувствовала, что они направлены не на нее. Сорокопут пытался привлечь внимание кого-то еще, и чем дольше он говорил, тем сильнее было покалывающее ощущение, будто кто-то огромный обращает на них свой древний бесстрастный
