Стоя на мосту Алленби и вытащив пистолет, Абдалла выстрелил в воздух и воскликнул: «Вперед!»
Король Абдалла «любил посмеяться и был открыт в общении». Мы покинули его в тот момент, когда он получил от Уинстона Черчилля свое пустынное королевство. По описанию Лоуренса Аравийского, Абдалла был «невысокий, крепкий, светлокожий шатен с аккуратно подстриженной бородой, словно компенсировавшей слишком выраженную округлость гладкого лица с необычно узким ртом». Жизнь его изобиловала приключениями, и он не раз поражал Лоуренса своим пренебрежением к условностям и эпатирующими поступками: «Однажды Абдалла трижды выстрелил по кофейнику, который трижды ставили на голову какого-то придворного чудака, и трижды сбил его с расстояния двадцати метров». Как представитель рода хашимитов, этот потомок Мухаммеда в 37-м поколении позволял себе поддразнивать улемов: «Разрешено ли любоваться красивой женщиной?» — спрашивал он муфтия. «Большой грех, Ваше Величество». «Да, я знаю, в Коране сказано: „Если увидишь женщину, отведи глаза свои“. Но ведь ты не можешь отвести глаза, пока не посмотрел на нее!» Абдалла был гордым бедуином, рожденным в Османской империи; уже подростком он командовал армиями и был «мозгом» Великого арабского восстания. Амбиции Абдаллы были беспредельны, и всего, что он хотел, он хотел немедленно. Недаром он заслужил прозвище Нетерпеливый. Но ждать Иерусалима ему пришлось долго.
«Он не только солдат и дипломат, но и классически образованный ученый», — отзывался о нем Рональд Сторрз, запомнивший впечатление, которое Абдалла произвел на него, когда «нараспев декламировал „Семь од“ доисламской поэзии». Британский посол в Аммане Алек Кёркбридж называл его «королем с искрой в глазах». В роли политика Абдалла любил острое словцо. Однажды его спросили, когда он наконец примет дипломата, который ему очень не нравился. «Когда мой мул ожеребится», — ответил Абдалла.
Но теперь, с образованием независимого Израиля, мул ожеребился, и Абдалла совершенно трезво оценивал силы сионистов, цитируя турецкую поговорку: «Доведется встретить медведицу на узкой тропинке, называй ее: дорогая тетушка». На протяжении ряда лет он часто беседовал с Вейцманом и еврейскими коммерсантами, предлагая им «национальный очаг» под своей эгидой в обмен на согласие признать его королем Палестины. Абдалла часто бывал в Иерусалиме и встречался там со своим союзником Раджибом Нашашиби, но терпеть не мог муфтия и считал, что сионизм с каждым годом усиливается во многом благодаря «именно таким вот арабским партизанам, которых никогда не устроит ни одно решение».
Король вел тайные переговоры с сионистами о заключении пакта о ненападении: он намеревался лишь занять земли на западном берегу Иордана, отведенные ему согласно плану раздела ООН, пообещав при этом не нарушать ооновские границы еврейского государства. Британцы дали на это согласие. «Я не хочу создавать новое арабское государство, которое позволило бы арабам ездить на мне, — говорил он Голде Меерсон (позже Меир), которая по заданию Бен-Гуриона тайно приезжала в Амман на секретные переговоры с королем. — Я хочу быть наездником, а не конем». Но теперь кони понесли: после «грязной войны», и в особенности после Дейр-Ясина он чувствовал себя обязанным воевать с евреями. При этом другие арабские государства хотели обуздать амбиции Абдаллы не меньше, чем спасти Палестину от евреев, а египтяне и сирийцы к тому же планировали отгрызть от Палестины собственные куски.
Глабб-паша, отдавший всю жизнь делу создания боеспособной хашимитской армии, берег своих солдат и рисковать ими без особой нужды не хотел. Арабский легион Абдаллы осторожно продвигался через Иудейские горы к Иерусалиму, еврейские пригороды которого уже атаковала партизанская Арабская освободительная армия.
Однако 16 мая «Хагана» захватила полицейский участок в квартале Меа-Шеарим и весь квартал Шейх-Джаррах, а также весь Новый город южнее стен и былые оплоты британцев в центре — Русское подворье и здание YMCA. «Мы заняли почти весь Иерусалим, не считая „Августы Виктории“ и Старого города», — заявил ошеломленный Бен-Гурион. «SOS! Евреи у наших стен!» — Анвар Нусейбе бросился к королю умолять его о вмешательстве. Абдалла всегда помнил о своей роли в истории: «Хвала Аллаху, я — мусульманский правитель, хашимитский король, и отец мой был королем всех арабов». Он передал своему командующему: «Мой дорогой Глабб-паша, всем хорошо известно, сколь важен Иерусалим для арабов-мусульман и арабов-христиан. Любое бедствие, перенесенное жителями города, оказавшегося в руках евреев, будет иметь для нас далеко идущие последствия. Все, что мы имеем сегодня, мы должны сохранить — Старый город и дорогу на Иерихон. Я прошу вас исполнить это так быстро, как только возможно, дорогой мой».
Королевские «войска были преисполнены ликования; многие транспортные средства были украшены ветками или букетами розовых олеандровых цветков». Двигавшийся к Иерусалиму Арабский легион «более напоминал карнавальное шествие, чем армию, идущую на войну», — вспоминал Глабб. 18 мая первые легионеры заняли позиции вокруг стен Старого города, откуда, как писал Глабб, «почти 1900 лет тому назад сами иудеи метали свои дротики в приближавшиеся легионы Тита». Король «сильно тревожился, как бы евреи не заняли весь Старый город, а особенно Харам, где был похоронен его отец Хусейн, последний король Хиджаза». Части Глабба прорвались через занятый израильтянами Шейх-Джаррах к Дамасским воротам.
В Старом городе сначала ополченцы, а затем арабские легионеры окружили Еврейский квартал, оплот старейших еврейских семейств Палестины, среди которых было много престарелых хасидских ученых. Квартал обороняли всего 190 бойцов «Хаганы» и «Иргуна». Рабин пришел в ярость, узнав, что для спасения Старого города были выделены такие малые силы. «Разве только такие силы еврейский народ может мобилизовать для освобождения своей столицы?» — кричал он на командующего частями «Хаганы» в Иерусалиме Давида Шалтиэля.
Рабин предпринял безуспешный штурм Яффских ворот. Одновременно другие еврейские части прорвались в Старый город через Сионские ворота и
