второй половине ноября 1942 года. Обливаясь потом, Лангфус вместе с остальными в конце концов добрался до станции, где полиция и эсэсовцы выстроили их вдоль поезда и затолкали внутрь. В возникшем беспорядке некоторые семьи оказались разлучены, но Лангфус крепко держал жену и сына, и их всех вместе впихнули в вагон для перевозки скота. Около полудня все двери закрыли, и поезд медленно тронулся. Он направлялся в Освенцим[1747].
Как и в большинстве транспортов, шедших в лагеря смерти из Восточной Европы, условия в вагоне были невыносимыми. На Востоке немецкие власти для начавшихся летом 1942 года массовых еврейских депортаций использовали товарные вагоны без окон, быстро наполнявшиеся смрадом рвоты, мочи и фекалий. Люди были так тесно прижаты друг к другу, что ни сесть, ни встать на колени, ни лечь, ни достать еду из сумок было невозможно, только стоять. В душном вагоне всех скоро стала мучить чудовищная жажда. «Жажда господствовала надо всем», – писал Лангфус в своих тайных записках уже в Освенциме. В вагоне воцарилась жуткая тишина. Большинство людей находилось в полуобморочном состоянии, неспособные вымолвить ни слова, потому что во рту пересохло. Дети были вялыми, их губы тоже «потрескались, и в горле совсем пересохло». Был лишь краткий миг передышки: когда поезд ненадолго остановился, в дверях появились двое польских полицейских и в обмен на обручальные кольца дали заключенным немного воды[1748].
Помимо голода и жажды, в вагонах царил парализующий страх. Как в этом, так и в других составах депортации большинство мужчин, женщин и детей не знали ни того, что их везут в Освенцим, ни того, что там их ждет смерть. Но многие польские евреи были наслышаны об этом лагере. Лангфус, например, знал, что это трудовой лагерь с дурной славой и конечный пункт прибытия транспортов с евреями. Также ходили слухи о массовом истреблении за колючей проволокой. Евреи, жившие неподалеку от Освенцима, даже слышали о том, что заключенных бросали в «печи» или «насмерть травили газом», как записала в дневнике в начале 1943 года одна девушка из Бендзина, однако, несмотря на подобные слухи, некоторые польские депортированные сохраняли несокрушимый оптимизм. «Мы едем работать. Настрой позитивный», – написано в записке, брошенной из другого поезда, шедшего в Освенцим из польского гетто в конце 1942 года. Однако подавить подспудные страхи было невозможно. И если у евреев, которых депортировали из стран Центральной и Западной Европы и проживавших вдали от эпицентра холокоста, нередко оставались какие-то надежды и они думали, что их ждет лишь тяжелый труд (как обещали им перед депортацией немецкие офицеры и что, как им казалось, подтверждали даже написанные под давлением лагерных эсэсовцев открытки от друзей и родственников), то польские евреи уже долгие месяцы жили в нищете и насилии в гетто. На долю Лангфуса и его семьи выпало пережить и голод, и эпидемии, и рабский труд, стать свидетелями избиений, убийств и публичных казней. В 1942 году уже по всей оккупированной Польше ходили слухи о кровавых расправах, чинимых нацистами в гетто и лагерях, поэтому, когда жителям гетто города Макув-Мазовецки сказали, что и их скоро депортируют, их охватил страх. Маленький Самуил Лангфус безутешно зарыдал, крича: «Я хочу жить!» Его убитый горем отец тоже опасался худшего. В Млаве, незадолго до отправки в Освенцим, Лейб Лангфус вместе с товарищами по несчастью всю ночь не смыкал глаз от мучительных раздумий: «Мы думали о том, что нас ждет в конце этого путешествия: жизнь или смерть»[1749].
Ответ знали в Освенциме. О подходе транспортов – давая возможность подготовиться – лагерному начальству загодя сообщали местные органы полиции или РСХА (или и те и другие)[1750]. По прибытии состава, который мог прийти в любое время суток, отлично смазанная эсэсовская машина запускалась на максимальные обороты. Предупреждая комендатуру, дежурный свистел в свисток и кричал: «Транспорт прибыл!» И офицеры СС, врачи, водители, блокфюреры и все остальные быстро занимали свои места. Иногда санитары ехали прямо к газовым камерам Бжезинки. А десятки эсэсовцев садились в грузовики и на мотоциклы и направились к так называемой еврейской рампе (Judenrampe) на новой товарной станции между Освенцимом и Бжезинкой (с мая 1944 года транспорты прибывали уже к другой рампе, расположенной внутри самой Бжезинки). Когда поезд подходил к длинной деревянной платформе, эсэсовцы, как свидетельствовал в 1945 году офицер СС Франц Хёсслер, «оцепляли транспорт», после чего отдавался приказ открыть двери[1751].
Потрясение от прибытия в Освенцим было ошеломляющим. Лейб, Дебора и Самуил Лангфусы и другие евреи из Млавы уже будто окаменели от продолжавшегося больше суток стояния в вагонах, когда вечером 6 декабря 1942 года поезд внезапно остановился. И тут события начали развиваться в бешеном темпе. Распахнулись двери, и эсэсовцы вместе с заключенными в полосатых робах принялись, погоняя, выволакивать евреев из поезда. Они толкали и кричали на тех, кто колебался. Удары сыпались один за другим, однако охранники редко шли дальше. Сдерживались они, вероятнее всего, потому, что хотели обеспечить порядок и повиновение, а также ввести жертв в заблуждение относительно ожидавшей их участи. Около 2500 евреев из Млавы, цепляясь друг за друга и за свои пожитки, быстро высыпали на платформу; в вагонах остались лежать тела скончавшихся в давке в пути стариков и детей.
Выйдя из темного вагона, узники, ошеломленные, жмурились от света ярких огней, «мутивших их разум», как несколько месяцев спустя писал в своих тайных записках Лейб Лангфус. Фонари освещали большую площадь, кишевшую вооруженными эсэсовцами со сторожевыми собаками. Растерянных и испуганных евреев быстро отгоняли от поезда и заставляли бросить сумки, тюки и чемоданы, которые затем подбирали заключенные так называемой команды Канада. Утрата имущества парализовывала новоприбывших, но у них не было времени об этом думать, потому что эсэсовцы приказывали им разделиться на две группы, с одной стороны – мужчины, с другой – женщины и большая часть детей. Приказ заставлял многих заключенных оцепенеть. Они ехали большими семьями, но охранники сразу же разделяли их, разлучая братьев и сестер, мужей и жен, сыновей и дочерей, отчаянно пытавшихся еще раз обняться. «Стоял ужасающий плач», – писал Лейб Лангфус, которому пришлось расстаться с женой и сыном. По мере формирования в нескольких метрах
