1942 года после прибытия транспорта из Млавы. Жизнь временно сохранили лишь 406 молодым и сильным мужчинам (нетипично то, что эсэсовцы отправили на смерть всех прибывших женщин). Среди немногих избранных оказался и Лейб Лангфус. Его жена Дебора и сын Самуил исчезли в другой почти двухтысячной толпе. Лангфус во все глаза глядел, как женщины и дети не спеша садились на большие эсэсовские грузовики, освещенные яркими огнями. Многих заключенных вводила в заблуждение деланая вежливость эсэсовцев, помогавших больным евреям забираться в грузовики, что воспринималось как проявление сострадания. Другие эсэсовцы заверили оставшихся еврейских мужчин, что те скоро вновь увидят своих любимых родственников; Лангфусу сказали, что он сможет встречаться со своей семьей раз в неделю в специальном бараке. Затем грузовики уехали к газовым камерам[1771].
Огонь и газ
Остальные евреи, обреченные на смерть в газовых камерах, обычно следовали за грузовиками по той же дороге, миновав два с половиной километра от платформы до лагеря Бжезинка, а затем направлялись через поле к переоборудованным крестьянским домам. «Это улица с односторонним движением, – писала позднее Шарлотта Дельбо (депортированная из Франции в начале 1943 года), – но этого никто не знает». Как правило, порядок в строю заключенных на марше эсэсовцы поддерживали с помощью сторожевых собак. Чтобы ввести несчастных в заблуждение, охранники как бы невзначай расспрашивали евреев о профессии и опыте работы, поясняя, что сейчас их, мол, направляют в баню для дезинфекции. Некоторые заключенные с явным облегчением смотрели на медленно следовавшую за ними карету скорой помощи; иногда в нее даже усаживали евреев, которые не могли идти. Но эта машина служила не для оказания неотложной медицинской помощи. Ее истинное назначение заключалось в том, чтобы доставить эсэсовского врача, руководившего газацией. И еще в ней везли жестянки с «Циклоном Б». «Профанация символа Красного Креста поездкой к объектам истребления, – вспоминал комендант Хёсс, – никого не беспокоила»[1772].
Первое впечатление по прибытии на место обнадеживало: небольшой крестьянский дом и два деревянных барака (для раздевания), окруженные фруктовыми деревьями. На участке было много эсэсовцев, а также группа заключенных из так называемой зондеркоманды, помогавшей при массовых убийствах. К подходу колонны заключенных все были уже в сборе. Вскоре к ним присоединялись и остальные. Эсэсовцы били отстававших и натравливали на них собак. Всех заталкивали в дом, и последнее, что они видели, была табличка на открытых дверях: «В баню». После того как комнаты были до отказа набиты мужчинами, женщинами и детьми, тяжелые двери запирали и эсэсовский врач приказывал санитарам бросать газ. Руководивший осенью 1942 года многочисленными убийствами газом эсэсовский врач Иоганн Пауль Кремер позднее свидетельствовал, что уезжал, когда «крики жертв» затихали[1773]. Некоторое время, иногда всю ночь, в газовые камеры входить запрещалось, поскольку и 1-й и 2-й бункеры не были оборудованы системой принудительной вентиляции для вытяжки газа[1774].
Когда двери открывались, к работе приступали заключенные зондеркоманды. Одним из них был Лейб Лангфус. После того как 6 декабря 1942 года на рампе эсэсовцы разлучили его с женой и сыном, он вместе с другими отобранными в этот день для рабского труда еврейскими мужчинами маршем двинулся в Бжезинку. На следующее утро их повели из барака в так называемую сауну Бжезинки для обычной процедуры регистрации. После душа побрили головы и выдали полосатые робы; затем сделали татуировки. А два дня спустя, вечером 9 декабря 1942 года, в бараке заключенных внезапно появились эсэсовцы во главе с гаупт-шарфюрером Отто Моллем и объявили, что им нужны крепкие узники для специальных работ на резиновой фабрике. Все заключенные сделали шаг вперед, и Молль сделал свой выбор. Ни один примерно из 300 евреев не знал, что на самом деле их отобрали в зондеркоманду. Не знали они и того, что трупы их предшественников – первой зондеркоманды Бжезинки – догорали в старом крематории.
На следующий день 10 декабря большую часть новой зондеркоманды повели с территории лагеря Бжезинка, но не на резиновую фабрику, а к газовым камерам, в тот день работавшим с полной нагрузкой (почти 4500 евреев, депортированных из Голландии, Германии и Польши). Окруженный эсэсовцами со сторожевыми собаками, Молль рассматривал заключенных новой зондеркоманды. Они еще не знали, что этот невысокий, приятной наружности блондин с круглым веснушчатым лицом внушал ужас всему лагерю. И не только своей исключительной жестокостью, но и тем, что входил в небольшую группу специалистов по массовым убийствам и кремации. Проинструктировав заключенных относительно их истинной задачи, он пригрозил всем, кто откажется, что изобьет их и натравит на них псов[1775].
После чего заключенных двух зондеркоманд – по одной на каждый из переоборудованных крестьянских домов – разделили на группы. Среди дюжины узников, которым 10 декабря 1942 года пришлось вытаскивать тела из газовых камер, был широкоплечий 20-летний здоровяк Шломо (Шлама) Драгон. Родившийся в небольшом польском городке, он более года прожил в Варшавском гетто, где умерли его отец и сестра и откуда он бежал вместе со своим старшим братом Авраамом. Промучившись несколько месяцев без документов, братья в конце концов забрались в поезд, который, как они думали, шел в трудовой лагерь. И 6 декабря 1942 года тем же транспортом, что доставил в лагерь Лейба Лангфуса, они прибыли в Освенцим; и как Лангфуса, братьев Драгон отобрали для зондеркоманды[1776].
10 декабря 1942 года Шломо Драгон вместе с другими узниками из его зондеркоманды должны были в противогазах войти в газовые камеры; как свидетельствовал он несколько лет спустя, внутри «было очень жарко и воняло газом». Им предстояло вытаскивать переплетенные тела. Возмущаясь, что заключенные действовали слишком аккуратно, Молль показал им, как это делается. «Он засучил рукава, – вспоминал Драгон, – и стал выбрасывать трупы через дверь во двор». Там другие узники из зондеркоманды срывали с мертвых все, что эсэсовцы считали ценным. Одни заключенные состригали волосы на головах трупов, а другие, так называемые «стоматологи», вырывали золотые коронки, разжимая челюсти покрытых пеной ртов (некоторые «стоматологи»
