входа в женскую зону блокфюрером Иоганном Касанички, этническим немцем, который поинтересовался у Маршалла, зачем ему туда, на что немец ядовито ответил этому фольксдойче: «Это не твое собачье дело! Ты сначала по-немецки научись говорить, а уж потом лезь с расспросами»[2001].
Неудивительно, что лагерные охранники-иностранцы нередко ощущали себя чужаками. К тому же отнюдь не все были были волонтерами, многих в СС призвали едва ли не в принудительном порядке[2002]. После включения в штат охраны концентрационных лагерей они оказывались на самой низкой ступени иерархии. Их немецкие коллеги при любом удобном случае высмеивали их, причем довольно злобно, а что касалось продвижения по службе, перспективы были весьма сужены. Эсэсовское командование даже лишало этнических немцев отпусков из боязни, что те просто не вернутся в лагеря[2003]. В среде охранников-иностранцев были нередки и случаи нервных срывов и депрессии. Так, в начале июля 1943 года в Освенциме группа охранников из числа украинцев отказалась повиноваться приказам. Вскоре после прибытия к месту службы 15 человек сбежали из лагеря, прихватив оружие и боеприпасы. В ходе перестрелки восемь украинцев и три эсэсовца, участвовавших в операции по их поимке, были убиты[2004].
Трудно однозначно оценить последствия подобных структурных изменений штата охранников для заключенных. Иностранцы, как правило, входили в состав частей охраны, несущих службу вне лагерных зон, поэтому их контакты с заключенными были ограниченны. Некоторые из них были склонны к актам насилия; по мнению многих заключенных, они таким образом старались перещеголять своих коллег-немцев, предстать в их глазах «настоящими немцами», ничуть не хуже «истинных арийцев», поэтому и прибегали к демонстративным актам насилия[2005]. На самом деле большинство иностранных охранников СС все же чаще действовали куда менее бесчеловечно, чем большинство их немецких коллег[2006]. Некоторые открыто выражали сочувствие к заключенным, да и собственную неудовлетворенность как своими обязанностями в лагерях, так и нацистским режимом в целом[2007]. Подобный статус-кво был на руку заключенным, поскольку раздоры в среде их мучителей увеличивали шансы извлечь из этого некие привилегии – возможность получить чуть больше еды или же свободы передвижения. И подобные случаи сговора заключенных с охранниками из числа этнических немцев облегчались зачастую и тем, что и те и другие изъяснялись на одном и том же языке[2008]. Но иногда общность языка могла сыграть и негативную роль. Летом 1944 года в лагере Гросс-Розен один 18-летний узник из Курска в разговоре со своими товарищами обозвал охранников-украинцев предателями, а разговор этот случайно подслушал один из этих охранников. В результате юношу публично повесили в назидание остальным заключенным[2009].
Лагерные охранницы
Эсэсовская охрана концлагерей состояла не только из мужчин. В связи с увеличением численности в лагерях еврейских женщин в 1942–1943 годах эсэсовское лагерное начальство стало направлять во все главные лагеря Восточной Европы и во многие лагеря-спутники в качестве охранниц немецких женщин. Часть из них уже служили в охране Равенсбрюка, других спешно готовили к функционированию в новой для них роли. Хотя до сих пор женщин в штат СС официально не принимали (они числились во «вспомогательных частях СС» (SS-Helferinnen/ SS-Kriegshelferinnen) и общая численность немок-охранниц, направленных на оккупированные восточные территории, оставалась относительно небольшой (в Майданеке, например, приблизительно 20 женщин из общего числа охранников в 1200 человек), их приток все же изменил облик лагерных СС. Многие лагерные охранники-ветераны расценивали вооруженных и одетых в форму женщин как покушение на их романтизированный идеал мужественного «бойца». И то, что некоторые эсэсовские охранницы вели себя вызывающе, причем не только с равными по званию и должности представителями мужского пола, но и с начальством, вызывало лишь раздражение, а зачастую и гнев мужчин-эсэсовцев[2010]. Случаи неповиновения и нарушения дисциплины наказывались комендантами, штат которых состоял исключительно из мужчин, причем достаточно строго, и Главное административно-хозяйственное управление СС даже было вынуждено вмешаться и призвать лагерных комендантов проявлять снисхождение и сдержанность к дамам[2011]. Рудольф Хёсс выразил общее мнение лагерных охранников-мужчин, охарактеризовав вновь прибывших коллег-женщин как ленивых, нечестных, некомпетентных. «Едва ли один день обходился без того, чтобы количество заключенных не совпало с их списком. Надзирательницы бегали в суматохе, как переполошившиеся куры, и ничего не могли сделать»[2012].
Сам Хёсс оказался вовлечен в серьезный конфликт со старшей надзирательницей женского лагеря Освенцим Йоханной Лангефельд. В Равенсбрюке Лангефельд надзирала за повседневной жизнью женщин-заключенных. Она ожидала подобные полномочия и в Освенциме, но натолкнулась на возражения. В июле 1942 года Гиммлер во время одного из своих визитов в Освенцим принял сторону Лангефельд. Но последнее слово оставалось за Хёссом, ибо распоряжение Гиммлера о том, чтобы во главе женского лагеря стояла женщина, а ее заместителем был бы назначен офицер СС мужского пола, было встречено в штыки всеми лагерными эсэсовцами-мужчинами. И Хёсс в своих мемуарах едко вопрошает: «Но кто же из офицеров захотел бы подчиниться, так сказать, женщине?» Что касалось Лангефельд, ее в конечном итоге вернули в Равенсбрюк с выговором от Поля [2013].
Но не только конфликты и взаимная неприязнь определяли отношения между мужским и женским личным составом охраны концентрационных лагерей. Охраниицы на каждом шагу становились объектом добродушного подтрунивания со стороны эсэсовцев-мужчин, как это имело место и в Равенсбрюке, и в других смешанных лагерях. Довольно часто в восточноевропейских концентрационных лагерях отношения заходили и дальше – завязывались любовные
