администрацией Освенцима оберштурмбаннфюрер Карл Эрнст Мёкель, который в 1943 году заявил, что, дескать, ему так нравится служить, что и уезжать никуда не хочется[2024]. Подобного мнения придерживались не только бюрократы типа Мёкеля. Сложностей с рекрутированием профессиональных изуверов, восторженных палачей и патологических убийц, с хохотом выкалывавших заключенным глаза или мочившихся на их трупы, не было[2025]. Часть из них на самом деле были патологическими убийцами. Гауптшарфюрер Отто Молль, например, начальник комплекса крематория Освенцима, не скрывал наслаждения актами невообразимой жестокости[2026].
К тому же среди охранников были и те, кто явно не стремился участвовать в преступных актах. В точности так же, как некоторые из охранников противились уничтожению советских военнопленных в 1941 году, так позже уже в период холокоста они не желали убивать и евреев – ежедневное истребление женщин и детей травмировало их сознание куда сильнее, чем они сами готовы были признать[2027]. Очень немногие из эсэсовских охранников всячески уклонялись от подобных злодеяний или напрямую отказывались участвовать в них. Так, в концлагере Моновиц один охранник открыто заявил заключенному-еврею, что никогда не будет убивать лагерных узников: «Это шло бы вразрез с моей совестью»[2028]. Но другие повиновались приказам своих руководителей, хотя их отказ или уклонение вряд ли могли бы возыметь действительно серьезные последствия. Ведь некоторым из охранников начальство недвусмысленно заявляло о том, что, дескать, они вправе отказаться от выполнения тех или иных неприятных задач, в особенности если речь заходила о массовых ликвидациях заключенных [2029].
Даже те эсэсовцы Освенцима и ему подобных лагерей, кто подлежал переводу на другие должности и места службы, продолжали исполнять кровавые обязанности до самого отбытия. Среди них был и врач доктор Эдуард Виртс, назначенный главным гарнизонным врачом в сентябре 1942 года (в возрасте 33 лет) и прослуживший до января 1945 года. Амбициозный доктор и убежденный национал-социалист, Виртс питал особый интерес к вопросам расовой гигиены. Вообще этот человек производил неоднозначное впечатление. Он признавался коменданту Хёссу, что встревожен массовым истреблением евреев и жестоким отношением к заключенным, а также неоднократно обращался к нему о переводе на другую должность. В то же время Виртс сыграл ключевую роль в Освенциме в период холокоста. Он вводил в должность новых эсэсовских врачей, он составлял списки, он контролировал и первые селекции заключенных на станционной платформе, он организовывал и отправку жертв в газовые камеры[2030].
Как мы уже видели, соучастие в отличавшихся крайней жестокостью деяниях частично можно объяснить корпоративным давлением. Что вполне применимо к периоду холокоста: те, кто действовал вопреки корпоративным интересам, не могли рассчитывать ни на продвижение по службе, ни на иные виды поощрений[2031]. В своих мемуарах Рудольф Хёсс утверждал, что даже ему было нелегко привыкнуть к массовой бойне. Однако комендант Освенцима считал обязательным для себя посещение и газовых камер, и присутствие при проведении кремаций – для того чтобы служить подчиненным примером сурового и требовательного к себе и им командира. Играло роль и извращенное чувство гордости. Во время официальных проверок Освенцима эсэсовской верхушкой местным лагерным начальникам не терпелось выставить напоказ свою мужественную невозмутимость, шокируя приезжих ужасающей реальностью массового истребления. Рудольф Хёсс ис пытывал «большое удовольствие, демонстрируя [все это] кабинетным бюрократам», – вспоминал Адольф Эйхман, по его словам всячески уклонявшийся от созерцания убийств крупным планом[2032].
Преступники из числа лагерных эсэсовцев, служившие на оккупированных восточных территориях, извлекали из холокоста немалую материальную выгоду. Если для евреев концентрационные лагеря означали верную гибель, то для эсэсовцев – благо. Никакого сравнения с передовой. Именно поэтому даже те, кому массовые убийства явно претили, не торопились просить о переводе в другое место[2033]. И потом, разве можно было отказываться от материальной выгоды? Кроме практически неограниченного доступа к имуществу убитых евреев эти преступники пожинали плоды официального признания – награды, поощрения (как в свое время за убийства советских «комиссаров») [2034]. Так что не требовалось прибегать к уговорам, чтобы склонить людей записаться в добровольцы. Врач лагеря Освенцим доктор Кремер отметил в своем дневнике 5 сентября 1942 года, что эсэсовцы стояли в очереди на участие в «особых акциях» ради того, чтобы отхватить себе «особый паек»: 5 сигарет, 100 граммов хлеба и колбасы и, что самое главное, 200 граммов шнапса. Алкоголь притуплял восприятие, обезболивал воображение, позволял хоть на время забыть кошмарные сцены расправ. Например, в лагерях Глобочника алкоголь просто рекой лился[2035]. Роттенфюрер СС Адам Храдил, один из тех, кто подвозил на грузовике пожилых и больных евреев от станционной платформы Освенцима к газовым камерам, свидетельствовал после войны, что в этих рейсах «веселого было мало». Тем не менее его обязанности нравились ему: «Я был рад, когда получал дополнительный шнапс»[2036].
Предыдущий опыт пыток и издевательств упрощал участие в холокосте. Главспецам по умерщвлению из концентрационных лагерей Восточной Европы было что вспомнить – практически все они не раз и не два участвовали в творимых зверствах. Многие из них успели отличиться еще до поступления на службу в концлагеря. Амон Гёт поступил на должность коменданта Плашува в 1944 году, до этого он совершил бесчисленные злодеяния и в отношении обитателей гетто, и еще в бытность свою комендантом исправительно-трудового лагеря Плашув[2037]. А вот для старших офицеров, ветеранов лагерных СС, холокост ознаменовал кульминационный пункт озверения[2038]. Многие из них прошли школу насилия в довоенных лагерях СС. В главном лагере Освенцим два из трех комендантов (Рудольф Хёсс и Ричард Бер) и четыре из пяти
