Польши, которая была главной ареной бесчеловечных концлагерных преступлений. Фактически это был специальный польский трибунал, учрежденный временным коммунистическим правительством для проведения судебных процессов и казней. В конце 1944 года пять преступников из Майданека были публично повешены рядом с бывшим крематорием. По окончании войны прошли новые судебные процессы. Многочисленные дела были рассмотрены специальными судами, в том числе и судом в Гданьске, который закончился летом 1946 года публичным повешением охран ников Штуттгофа, которое осуществили 11 бывших узников, одетых в концлагерные робы. Но самое значимое дело было расследовано новым Польским верховным национальным трибуналом в Кракове. 5 сентября 1946 года в результате его слушаний к смертной казни был приговорен комендант Плашува Амон Гёт. 22 декабря 1947 года этот трибунал осудил преступников Освенцима. 23 обвиняемых получили смертные приговоры. Среди них были Артур Либехеншель, Ганс Омейер, Максимилиан Грабнер и Эрих Мюсфельдт. (Позднее смертный приговор доктору Иоганну Полю Кремеру был отменен по причине преклонного возраста.) А 2 апреля 1947 года трибунал осудил коменданта Освенцима Рудольфа Хёсса, которого за год до этого выследили на уединенной ферме англичане. Через две недели Хёсс стоял на эшафоте, установленном на плацу Освенцима. За ним наблюдала группа людей, пришедших на территорию концентрационного лагеря, который он создал почти семь лет назад. Своим типичным вызывающим жестом он пошевелил головой, чтобы петля лучше обхватила его шею. После этого раскрылся люк эшафота[3374].
Перед тем как Хёсса, подобно сотням других преступников из числа концлагерных эсэсовцев, доставили из оккупированной Германии в Польшу, он дал показания на главном Нюрнбергском процессе над бывшими руководителями гитлеровской Германии, на котором концентрационным лагерям отводилось важное место. Против Германа Геринга было выдвинуто обвинение в создании системы концлагерей, против бывшего главы РСХА Эрнста Кальтенбруннера – в содействии ее работе, а против Альберта Шпеера – в руководстве принудительным трудом заключенных (а СС были признаны преступной организацией). Одним из самых пронзительных моментов процесса стала демонстрация 29 ноября 1945 года американскими обвинителями часового фильма о зверствах, творившихся в концлагерях. Казалось, некоторые из подсудимых были потрясены, однако это лишь решительнее настроило публику против них. «Почему мы не можем пристрелить этих свиней прямо сейчас?» – эмоционально воскликнул один из присутствующих в зале [3375].
В ходе последующих Нюрнбергских трибуналов концлагерям отводилось еще более важное место. На слушаниях по делу концерна «ИГ Фарбен» (август 1947 – июль 1948 года) его высшее руководство обвинили в эксплуатации заключенных концлагеря Освенцим-Моновиц. Хотя судебное разбирательство вскрыло всю глубину соучастия «респектабельного» немецкого общества в творившихся в конц лагерях преступлениях, приговоры были довольно мягкими, поскольку судьи сочли обвиняемых введенными в заблуждение предпринимателями, а не надсмотрщиками рабов [3376]. На Нюрнбергском процессе по делу врачей (ноябрь 1946 – август 1947 года) расследовались медицинские эксперименты над людьми. Несколько обвиняемых были приговорены к смертной казни, и среди них доктор Ховен, безграмотный врач из Бухенвальда, и профессор Гебхардт, занимавшийся в Равенс брюке испытаниями сульфамидов[3377]. И наконец, Нюрнбергский процесс по делу Главного административно-хозяйственного управления СС (апрель – ноябрь 1947 года) против высших должностных лиц концлагерной системы. В большинстве своем обвиняемые получили длинные сроки тюремного заключения, а один из них, Освальд Поль, был казнен. Перед смертью в июне 1951 года Поль обратился в католицизм (подобно Рудольфу Хёссу и Мартину Вайсу) и опубликовал трактат о своем религиозном пробуждении, примечательный не отсутствием раскаяния, а недостатком осмысления произошедшего[3378].
Главным приемом схваченных концлагерных эсэсовцев было отрицание[3379]. Порой они доходили до пределов цинизма, заявляя, что в концлагерях все было хорошо. «Дахау был образцовым концлагерем», – утверждал, представ перед судом, Мартин Вайс. По словам Йозефа Крамера, он «не получал ни одной жалобы от узников», а те из заключенных, кто говорил об унижениях и пытках, – отвратительные лжецы[3380]. Главное правило СС было не забыто – все обвиняемые называли бывших узников ненормальными, а себя – исключительно приличными людьми. «Я выполнял профессиональный долг солдата», – заявил, поднимаясь на эшафот, Освальд Поль[3381].
Еще одной распространенной среди обвиняемых по делам концлагерей формой отрицания вины была попытка представить себя обычными солдатами. Ведь именно инициатива на местах беззаветно преданных нацизму концлагерных эсэсовцев – тщившихся воплотить фанатичного «политического солдата» – во многом способствовала эскалации внутреннего террора. А теперь – как несколько лет спустя Адольф Эйхман в Иерусалиме – многие называли себя мелкими сошками без идеологических убеждений, якобы лишь выполнявшими служебный долг. Придуманную мужчинами, эту сказку о послушных солдатах повторяли и обвиняемые-женщины. Например, шеф бункера в Равенсбрюке на суде заявила, что была лишь «маленьким винтиком в большом механизме». Неизбежным было и перекладывание обвиняемыми ответственности то вверх, то вниз по командной цепи. Правда, имели место и проявления сплоченности старых соучастников, когда обвиняемые держались заодно, сохраняя верность идеалам эсэсовского братства. После того как бывшее руководство Главного административно-хозяйственного управления СС переложило всю вину на Освальда Поля, тому оставалось лишь горько жаловаться на измену девизу СС «Моя честь – верность»[3382].
Хотя отрицание личной ответственности не производило впечатления на суды союзников, поддерживавшие обвинения против концлагерных эсэсовцев в общем сговоре, последние прибегали к еще более отъявленной лжи. Виновные в массовых убийствах отрицали все, как Отто Молль, начальник крематория в Бжезинке (утверждавший, что был всего-навсего садовником), и командир мобильной расстрельной команды («Я никого не расстреливал. Я был не убийцей,
